Карело-Финский эпос Калевала Руна 8

вейнемейнен строит лодку для небесной девы.

Дева стройная Похьолы,
Красота земли и моря,
На дуге сидит воздушной,
На изгибе круглом неба,
В платье чистое одета,
В одеянье белой ткани;
Ткет одежду золотую,
Серебром всю украшает
Золотой челнок проводит
По серебряному берду,
И челнок жужжа стремится,
Быстро бегает катушка,
Быстро движетса основа
И серебряное бердо
При тканье прекрасной девы,
Серебром прилежно ткавшей.


Старый, верный Веинемемнен
Шумно едет по дороге
Из Похьолы вечно мрачной,
Из печальной Сариолы.
Недалеко он отъехал
И подвинулся немного,
Слышит: вот челнок по берду
Зажужжал над головою.

Старец голову приподнял
И взглянул туда на небо:
Вот стоит дуга на небе,
На дуге сидит девица,
Ткет одежду золотую,
Серебром всю украшает.


Старый, верный Вейнемейнен
Останавливает лошадь,
Говорит слова такие
И такие речи молвит:
«Ты сойди, девица, в сани,
Ты садись со мною рядом».


И ответ дала девица,
Так сказала и спросила:
«Что же я на этих санках,
Что, девица, буду делать?»
Старый, верный Вейнемейнен
Сам потом ей отвечает:
«Ты затем сойди, девица,
Ты затем садись на сани,
Чтобы с медом печь мне хлебы,
Будешь пиво мне готовить,
На скамье споешь приятно,
У окна ты развлечешься,
Посреди полян Вейноле,
По подворьям Калевалы».


Но девица отвечает,
Говорит слова такие:
«Я пошла на луг цветистый,
На желтеющее поле,
Вечерком вчера пошла я,
Как уж солнце закатилось.
Вдруг я слышу пенье птички,
Слышу — дрозд поет на ветке
И поет девичьи думы
Да невесткино раздумье.
Я сказала доброй птичке,
У нее я так спросила:
«Ты скажи мне, милый дроздик,
Спой, чтоб было мне понятно,
Как на свете жить приятней,
Как прожить на свете лучше:
У отца ли жить девицей,
Или с мужем жить женою?»

Отвечает ясно птица,
Дрозд на ветке так щебечет:
«Летом дни теплы и ясны,
Но теплее жить девице;
Холодно зимой железо,
Холодней жене живется;
Дома девушка на воле,
Точно ягодка в поляне,
А жена при муже — точно
На цепи сидит собака.
Редко слуги видят ласку,
Никогда не видят жены».


Старый, верный Вейнемейнен
Говорит слова такие:
«То пустое птичье пенье,
И дрозда напевы глупы:
Вечно девушка — ребенок,
Только жен лишь уважают.
Ты сойди, девица, в сани,
Ты садись со мною рядом;
Я ведь муж незаурядный,
Богатырь — других не хуже».


Молвит девушка разумно,
Говорит слова такие:
«Я тогда тебя героем
И тогда сочту я мужем,
Если ты разрежешь волос,
Но чтоб нож отточен не был,
Если ты яйцо завяжешь,
Но чтоб узел не был виден».


Старый, верный Вейнемейнен
Волос тотчас разрезает
И ножом не отточенным,
Лезвием совсем не острым;
Завязал яйцо он в узел,
И тот узел не был виден.
Просит девушку на сани,
Просит сесть там на сиденье.


Молвит девушка разумно:
«Я сойду к тебе на сани,
Если так обточишь камень,
Изо льда устроишь хлыстик,
Чтоб не сыпались кусочки,
Чтоб пылинка не слетела».

Старый, верный Вейнемейнен
Не задумался нисколько.
Обточил он быстро камень,
Изо льда он сделал хлыстик,
И не сыпались кусочки,
И пылинка не слетела.
Вновь зовет он деву в сани,
Вновь девицу на сиденье.


Молвит девушка разумно,
Говорит слова такие:
«Лишь тому отдам я руку,
Кто сработает мне лодку
Из обломков веретенца,
Из кусков моей катушки;
Пустит на воду ту лодку,
Новый челночок на волны,
Не толкнув ее коленом,
Не дотронувшись рукою,
Не вертя ручною кистью
И плечами не касаясь».


Молвил старый Вейнемейнен,
Сам сказал слова такие:
«Никого здесь не найдется
Под небесной этой кровлей,
Кто, как я, построит лодку,
Кто ее, как я, сколотит».


Взял обломки веретенца,
Взял кусочки от катушки
И спешит устроить лодку:
Сто досок соединяет
На горе, богатой сталью,
На скале, железом полной.


Он сколачивает лодку
И работает прилежно,
День работает, другой день,
Уж работает и третий,
Топором не колет камня,
Лезвием скалу не рубит.


Вот на третий день Хииси
Вдруг хватает топорище,
Лезвие хватает Лемпо,
Топорищу дает силу,
Чтоб топор к скале стремился,
Лезвие спешило к камню;
Отскочил топор от камня,
Лезвие вонзилось в тело,
Мужу бедному в колено,
В палец на ноге у Вейно.
Лемпо режет старцу тело,
Жилы рвет ему Хииси,
Кровь уж хлынула потоком,
Потекла со всею силой.

Старый, верный Вейнемейнен
Вековечный заклинатель,
Говорит слова такие
И такие молвит речи:
«Ты, топор остроконечный,
С лезвием железным гладким:
Ты бы должен был деревья,
Ели должен бы рубить ты,
Направляться к диким соснам,
Враждовать ты мог с березой,
А не в тело здесь врезаться,
Разрубать живые жилы».


Начал старец заклинанья,
Говорит и вспоминает
Зол земных происхожденье;
Вспомнил каждое он слово,
Одного не вспомнит только:
Заклинаний о железе,
Чтоб из них повязку сделать,
Чтоб замок из них устроить
Этим ранам от пореза,
От железной синей пасти.

Уж ручьями кровь сбегает,
Как поток стремится шумно,
Покрывает стебли ягод,
Залила траву в полянах,
Не осталось ни травинки —
Все покрыто было кровью,
Все залил поток могучий;
Он сбегал, бушуя грозно,
С богатырского колена,
С пальца на ноге у Вейно.


Старый, верный Вейнемейнен
Лишаи сдирает с камня,
Мох сбирает на болоте,
На земле срывает травы,
Чтоб закрыть отверстье злое,
Запереть большую рану;
Но все было бесполезно,
Кровь ничто не удержало.
Удрученным тяжкой болью,
Начал он страдать все больше.

Старый, верный Вейнемейнен
Начинает горько плакать,
Заложил коня поспешно
И запряг гнедого в сани,
Сам на них с трудом садится,
Поместился на сиденье.


Вот кнутом коня ударил
И стегнул хлыстом хорошим —
Бодро конь бежит оттуда;
Путь становится все меньше;
Так подъехал он к деревне,
А в деревне три дороги.


Старый, верный Вейнемейнен
Едет нижнею дорогой,
Стал у нижнего строенья,
У порога стоя, молвит:
«Не найдется ль в этом доме,
Кто б лечил следы железа,
Узнавать бы мог болезни.
Исцелил герою рану?»


На полу сидел там мальчик,
У печи сидел ребенок,
Дал в ответ слова такие:
«Никого нет в этом доме,
Кто б лечил следы железа,
Мог унять бы боль героя,
Положить конец страданью,
Исцелить герою рану.
Где-нибудь найдешь, быть может:
Поезжай к другому дому».

Старый, верный Вейнемейнен
Вновь коня кнутом ударил,
Быстро едет по дороге;
Проезжает недалеко,
Едет среднею дорогой,
Стал у среднего строенья.
У порога стоя, молвил
И спросил перед окошком:
«Не найдется ль в этом доме,
Кто б лечил следы железа,
Удержал бы реку крови,
Жил потоки успокоил?»


Там, покрывшися, старушка
Перед печкою лежала
И ответила охотно,
Постучав тремя зубами:
«Никого нет в этом доме,
Кто б лечил следы железа,
Крови знал происхожденье,
Успокаивал бы боли.
Где-нибудь найдешь, быть может:
Поезжай к другому дому».

Старый, верный Вейнемейнен
Вновь коня хлыстом ударил,
Быстро мчится по дороге,
Проезжает недалеко,
Едет верхнею дорогой,
Стал у верхнего строенья;
У порога стоя, молвил
И сказал он под навесом:
«Не найдется ль в этом доме,
Кто б лечил следы железа,
Мог унять бы реку крови,
Положить конец потоку?»

Там старик седобородый
Наверху, на печке грелся;
Запищал оттуда старый,
Закричал седобородый:
«И не то еще сдержали,
И не то остановили
Три могучих божьих слова,
Повесть о вещей начале;
Так смирилися озера,
Реки, бурные потоки,
Также бухты при мысочках
И у узких кос заливы.