Карело Финский народный эпос Калевала руна 50

повесть о марьятте.
вейнемейнен покидает финляндию.
заключительная песня.

Марьятта, красотка дочка,
Выросла в отцовском доме,
При отце жила, при знатном
И при матери любимой.
Пять цепочек износила,
Шесть колец она истерла,
Что с отцовскими ключами
На груди ее блестели.

Полпорога вовсе стерла
Славно вышитым подолом,
Полстропила перетерла
Тонким головным платочком,
И полпритолки истерла
Рукавом из мягкой ткани,
Протоптала половицы
Башмаков своих подошвой.

Марьятта, красотка дочка,
Эта девочка малютка,
Долго все была смиренной
И стыдливость сохраняла.

Рыбой вкусною питалась
И корой сосновой мягкой;
Никогда яиц не ела,
Так как с курицей петух жил,
От овцы не ела мяса,
Коль овца жила с бараном.

Мать доить ее послала,
Но она доить не хочет,
Говорит слова такие:
«Никогда такая дева
Не возьмет коров за вымя,
Что с быками поиграли;
Молока же не бывает
У бычка или у телки».

Жеребца отец запряг ей,
Но она на нем не едет;
Брат тогда привел кобылу,
А девица молвит слово:
«Не поеду на кобыле,
С жеребцом она бывала;
Жеребенка запрягите,
Что лишь месяц как родился».

Марьятта, красотка дочка,
Чистою жила девицей,
Кроткою, прекраснокудрой
И стыдливою красоткой.
Погнала стада на выгон,
За ягнятами выходит.

Вышли на гору ягнята,
На бугор взобрались овцы,
По поляне ходит дева,
Между ольх в лесу играет,
А сребристая кукушка
Кличет, птичка золотая.

Марьятта, красотка дочка,
Звуки слушая, уселась
На лугу, где много ягод,
На покатости пригорка,
Говорит слова такие
И такие речи молвит:
«Кличь, кукушка золотая,
Пой, серебряная Птичка,
Кличь ты, с грудью оловянной,
Молви, ягодка-красотка!
Ты скажи, я долго ль буду
Незамужнею пастушкой
На обширных здесь полянах,
На широкой почве рощи:
Так одно ли, два ли лета,
Пять лет, что ли, или шесть лет,
Или десять лет, быть может,
Иль теперь конец уж скоро?»

Марьятта, красотка дочка,
Долго так жила пастушкой;
Не сладка ведь жизнь пастушья,
А особенно девице:
По земле ползут ведь змеи,
В травах ящериц довольно.

Вот не ползают там змеи,
В травах ящериц не видно —
Кличет ягодка с пригорка,
Так с поляночки брусника:
«Ты сорви меня, девица,
Подбери меня, младая,
В оловянных украшеньях,
С подпояскою из меди!
А то сьест меня улитка
Иль червяк проглотит черный.
Уж меня видали сотни,
Тут вот тысячи сидели,
Женщин тысяча, дев сотня
И большой толпою дети;
Но никто меня не тронул,
Не сорвал меня рукою».

Марьятта, красотка дочка,
По тропе прошла немного,
Чтобы ягодку увидеть,
Чтобы красную снять с стебля,
Взять бы кончиками пальцев,
Взять бы нежными руками.

Видит ягодку на горке,
На полянке та брусника
И похожа на бруснику,
Но стоит она так странно:
Снизу брать — высоко слишком,
С дерева — так слишком низко.

Прутик тут взяла девица,
Сбила ягодку на землю.
Прыгнула с земли брусника
На башмак ее прекрасный,
С башмачка она вскочила
К ней на чистое колено,
С чистого ее колена
На оборку ее платья.

Прыгнула потом на пояс,
С пояска на грудь девицы,
А с груди на подбородок,
С подбородка прямо в губы,
А оттуда в рот скользнула,
На язык там покатилась,
С языка же прямо в горло
И затем прошла в желудок.

Марьятта, красотка дочка,
Оттого затяжелела,
Полноту заполучила,
Чрево сделалось тяжелым.

Одевалась без шнурочка
И без пояса ходила,
Удалялась тайно в баню,
В темноте там укрывалась.

Мать раздумывала часто,
Размышляла так старуха:
«Что-то с Марьяттой случилось,
С милой курочкою нашей,
Что шнурка не надевает
И без пояса все ходит,
Все уходит тайно в баню,
Укрывается во мраке?»

И сказал один ребенок,
Он слова такие молвил:
«Это с Марьяттой случилось,
С бедною такое горе
Оттого, что очень долго
Прожила со стадом в поле».

И носила тяжесть чрева,
Полноту свою со скорбью,
Так семь месяцев и восемь,
Девять месяцев носила,
По расчету старых женщин —
Даже девять с половиной.

Так-то в месяце десятом
Дева вовсе заболела,
Отвердело вовсе чрево
И томило деву мукой.

Просит мать устроить баню:
«Мать моя ты дорогая!
Дай мне место потеплее,
Дай нагретое местечко,
Чтобы было мне свободно
Там избавиться от болей».

Мать промолвила ей слово,
Ей ответ дала старуха:
«Ты рожай, блудница Хийси,
У того, с кем ты лежала!
Холостой ли он мужчина,
Молодец ли он женатый?»

Марьятта, красотка дочка,
Ей в ответ сказала слово.:
«Не была я с неженатым,
Ни с женатым я не зналась;
А пошла я на пригорок
И хотела рвать бруснику.
Вижу: будто бы брусника;
На язык ее взяла я,
В горло мне она скользнула,
Проскочила в мой желудок.
Я с того отяжелела,
Полноту я получила».

Так отца о бане просит:
«Дорогой отец, любимый!
Дай мне место потеплее,
Дай нагретое местечко,
Где б нашла покой бедняжка,
Где бы вытерпела муку».

Ей отец промолвил слово,
Старый ей тогда ответил:
«Уходи ты прочь, блудница,
Ты, презренная, подальше,
На утес, в жилье медвежье,
К ворчуну в его пещеру.
Там родить, блудница, можешь,
Там погибнешь ты, дрянная».

Марьятта, красотка дочка,
Слово мудрое сказала:
«Я нисколько не блудница,
Не презренная нисколько:
Но великого героя,
Благородного рожу я.
Ему сильный покорится,
Даже старый Вейнемейнен».

Дева в страшном затрудненье:
Как идти, куда стремиться,
Баню где себе отыщет?
Говорит слова такие:
«Пильтти, девочка-малютка,
Ты всех лучше из служанок!
Попроси в деревне баню,
По домам у речки Сары,
Где б нашла покой бедняжка,
Где бы вытерпела муку.
Ты беги, ты мчись быстрее,
Ибо нужно очень скоро!»

Пильтти, девочка-малютка,
Говорит слова такие:
«Но кого просить я буду,
У кого искать подмоги?»

Молвит добрая Марьятта,
Говорит слова такие:
«Ты к Руотусу отправься,
Где впадает речка Сара».

Пильтти, девочка-малютка,
Тем словам ее внимает,
И без просьб она готова,
И скора без приказанья;
Точно пар, она выходит
И, как дым, на двор стремится,
Подбирает свой передник,
Платье верхнее руками,
Побежала скорым шагом
И к Руотусу помчалась.

Тут дрожат от бега горы
И качаются пригорки,
Шишки с елок повалились,
Камни скачут по болоту,
Так к Руотусу приходит
И вошла в его жилище.

Он сидит так важно, мерзкий,
Ест и пьет с большою спесью,
За столом сидит в рубашке
Из льняной отличной ткани.

Так сказал он за обедом,
Опершись на стол и гордо:
«Что, негодная, ты скажешь?
Ты откуда прибежала?»

Пильтти» девочка-малютка,
Говорит слова такие:
«Я пришла просить о бане,
Баню я ищу у Сары,
Где б покой нашла бедняжка,
Где б была несчастной помощь».

Тут жена ого приходит,
Упершись в бока руками,
Переваливаясь, ходит,
Посредине пола стала
И расспросы начинает,
Говорит слова такие:
«Для кого ты баню просишь,
Для кого подмоги ищешь?»

Пильтти, девочка, сказала:
«Я прошу вас для Марьятты!»

И сказала эта злая,
Та Руотуса супруга:
«Нету бани здесь на Саре,
Для чужой у нас нет бани.
Есть вам баня на пожоге,
Есть и хлев в лесу сосновом,
Где родить блудница может,
Где презренная погибнет.
Если лошадь там надышит,
Вы в пару там и купайтесь».

Пильтти, девочка-малютка,
Поспешила возвратиться,
Из всей силы побежала,
Прибежавши, так сказала:
«Не нашлось в деревне бани,
На нашлось при речке Саре.
А Руотуса супруга
Говорит слова такие:
«Нету бани здесь на Саре,
Для чужой у нас нет бани.
Есть вам баня на пожоге,
Есть и хлев в лесу сосновом,
Где родить блудница может,
Где презренная погибнет.
Если лошадь вам надышит,
Вы в пару там и купайтесь».
Так сказала эта злая,
Так она мне отвечала».

Марьятта, малютка-дева,
Начинает горько плакать,
Говорит слова такие:
«Вот должна теперь идти я,
Как поденщица какая,
Как наемная служанка,
На пожженную поляну,
На траву в лесу сосновом».

Вот берет руками платье,
Подбирает край подола,
И несет в руках метелку,
Свежий веник мягколистный;
Так приходит быстрым шагом,
При жестоких муках чрева,
В этот дом в лесу сосновом,
В этот хлев на горке Тапио.

Говорит слова такие
И такие молвит речи:
«Снизойди, творец, на помощь,
Милосердный, будь защитой
В этом очень трудном деле,
В этот час, весьма тяжелый!
Ты избавь от болей деву
И жену от муки чрева,
Чтоб от болей ей не сгибнуть,
От мучений не скончаться!»

И когда дошла до места,
Говорит слова такие:
«Надыши, конек мой милый,
Фыркай, сильная лошадка,
Сделай теплый пар, как в бане,
Теплоты здесь дай побольше,
Чтоб покой нашла бедняжка,
Чтоб была несчастной помощь!»

Надышал конек тот добрый,
Фыркал сильный жеребенок
На страдающее чрево;
И когда дышала лошадь,
Стало жарко, точно в бане,
И пары сгустились в капли.

Марьятта, малютка-дева,
Та стыдливая девица,
Покупалась там довольно,
В том тепле омыла чрево,
Родила на свет сыночка,
И невинного младенца
К лошади кладет на сено,
В ясли к ней, прекрасногривой.

А затем сынка обмыла
И в пеленки спеленала,
Положила на колени,
На своем укрыла лоне.

Скрыла милого сыночка
И питала дорогого,
Это яблочко златое,
Этот прутик серебристый,
На руках своих кормила,
На руках своих качала.

Положила на колени,
На своем укрыла лоне,
Начала головку гладить
И волосики чесала —
Вдруг исчез с колен ребенок,
Вдруг пропал тот мальчик с лона.

Марьятта, малютка-дева,
Заскорбела в сильном горе,
Собралась искать ребенка,
Сына милого искала,
Это яблочко златое,
Этот прутик серебристый.
И под жерновом глядела,
Под полозьями у санок,
И под грохотом искала,
Под корзиною смотрела,
Меж деревьев, между злаков,
И искала в мягком дерне.

Так сыночка ищет долго,
Ищет малого сыночка,
На горах и в рощах ищет,
На песках в полянах смотрит,
Смотрит каждый там цветочек,
Разрывает каждый кустик,
Можжевельник рвет с корнями,
У деревьев ломит ветки.

Собралась искать и дальше,
Отправляется поспешно.
Ей звезда идет навстречу,
Пред звездой она склонилась:
«Ты звезда, созданье божье!
Что ты знаешь о сыночке?
Где мой маленький остался,
Это яблочко златое?»

Так звезда ей отвечает:
«Если б знала, не сказала б:
Это он меня так создал,
Чтобы в эти дни плохие
Я на холоде блистала,
В темноте бы я мерцала».

Собралась идти подальше,
Отправляется поспешно.
Месяц ей идет навстречу,
Перед месяцем склонилась:
«Месяц, ты созданье божье!
Что ты знаешь о сыночке?
Где мой маленький остался,
Это яблочко златое?»

Говорит в ответ ей месяц:
«Если б знал, так не сказал бы:
Это он меня так создал,
Чтобы в эти дни плохие
По ночам ходил я стражем,
А в теченье дня я спал бы».

Собралась идти подальше,
Отправляется поспешно.
Солнце ей идет навстречу,
Солнцу дева поклонилась:
«Солнце, созданное богом!
Что ты знаешь о сыночке?
Где мой маленький остался,
Это яблочко златое?»

Мудро солнце отвечает:
«Знаю я сынка девицы;
Это он меня так создал,
Чтобы я по дням прекрасным
В светлом золоте ходило,
Серебром блистало чудным.

Знаю милого малютку,
Твоего сынка, бедняжка,
Вот где твой сынок-малютка,
Это яблочко златое:
Он увяз по пояс в топи,
Он в песок увяз по руку».

Марьятта, малютка-дева,
Ищет сына по болоту,
Там в болоте и находит
И домой сынка приносит.

Вырос Марьятты сыночек,
Вырос мальчиком прекрасным.
Как назвать его, не знали,
Рос без имени малютка.
Мать звала его цветочком,
А чужие звали праздным.

Окрестить его хотели,
Окропить его водою.
Для крещенья прибыл старец,
Для моленья Вироканнас.

И промолвил старец слово,
Сам сказал такие речи:
«Бедный мальчик заколдован;
Я крестить его не стану,
Прежде чем его осмотрят,
И осмотрят, и одобрят».

Кто же мальчика осмотрит,
Кто осмотрит и одобрит?
Старый, верный Вейнемейнен,
Вековечный заклинатель,
Осмотреть его приходит,
Осмотреть его, одобрить.

Старый, верный Вейнемейнен
Приговор свой изрекает:
«Так как сын в болоте найден
И от ягоды явился,
То он должен быть положен
На лугу, где много ягод,
Или пусть ему в болоте
Разобьют головку палкой».

Полумесячный ребенок,
Двухнедельный так промолвил:
«О ты, старец безрассудный,
Безрассудный старец, слабый!
Приговор изрек ты глупо,
Объяснил законы ложно.

Ты за большие проступки,
За дела глупее этих
Отведен в болото не был,
Головы ты не лишился,
Как пожертвовал когда-то
Твоей матери дитятей,
Чтобы жизнь свою спасти им,
Самого себя избавить.

Отведен тогда ты не был,
Да и позже, на болото,
Как ты в молодости давней
Заставлял девиц топиться
В глубине морских потоков,
В черном иле дна морского».

Крестит мальчика тот старец,
Он дитя благословляет,
Чтоб он был король Карьялы,
Все повсюду охранял бы.

Рассердился Вейнемейнен,
Рассердился, устыдился;
Собрался идти оттуда
И идет на берег моря,
Распевая громогласно.
Там в последний раз запел он,
Пеньем медный челн он сделал,
В медь окованную лодку.
На конце челна уселся,
В море выехал оттуда
И сказал он при отъезде,
Так промолвил на прощанье:
«Вот исчезнет это время,
Дни пройдут и дни настанут,
Обо мне и пожалеют,
Ждать, искать меня здесь будут,
Чтоб я вновь устроил Сампо,
Чтобы гусли снова сделал,
Вновь пустил на небо месяц,
Солнцу снова дал свободу;
Ведь без месяца и солнца
Радость в мире не бывает».

Едет старый Вейнемейнен,
Едет с парусом шуршащим
На челне, обитом медью,
На богатой медью лодке,
Едет он туда, где вместе
Сходятся земля и небо.

Там пристал с своею лодкой,
С челноком остановился.
Только кантеле оставил,
Чудную игру в Суоми,
Радость вечную — народу,
Своим чадам — свое пенье.

Я уста теперь закрою,
Завяжу язык свой крепко,
Прекращу я эту песню,
Распевать не буду больше,
Отдыхать должны и кони,
Если много пробежали;
И само железо слабнет,
Покосивши летней травки,
Опускаются и воды,
Коль бегут они рекою;
И огонь погаснуть должен,
Коль пылал он долгой ночью
Почему ж напев не должен,
Не должна ослабнуть песня,
Если пелась целый вечер,
С самого заката солнца?

Так, я слышал, говорили,
Очень часто повторяли:
«Водопад, и тот в паденье
Не всю воду выливает;
Точно так певец хороший
Не поет своих всех песен.
Лучше вовсе прекратить их,
Чем прервать на середине».

Так бросая, так кончая,
Заключая, оставляя,
Я в клубок мотаю песни,
Их в одну вяжу я связку,
Как запас, в амбар слагаю,
За замком из крепкой кости.
Не уйдут они оттуда
Никогда, ни в кои веки,
Коль замок не будет отперт,
Если кость не отомкнется,
Не разжаты будут зубы,
И язык не повернется.

Что бы было, если б пел я,
Распевал бы очень много,
Пел бы я в долине каждой,
Распевал в еловой роще?
Мать моя уже скончалась,
На земле уж нет старушки,
Золотая уж не слышит,
Дорогая уж не внемлет.
Здесь меня лишь сосны слышат,
Ветви ели мне внимают,
Клонятся ко мне березы,
Да приветствуют рябины.

Мать меня еще ребенком
Здесь покинула, родная.
Я, как жаворонок, вырос,
На камнях, как дрозд, остался,
Чтобы жаворонком пел я,
Щебетал дроздом в лесочке,
Под надзором у чужой мне
И под мечехиной лаской.
Прогнала она бедняжку,
Нелюбимого ребенка,
К той стене, где дует ветер,
К стенке северной жилища,
Чтоб сгубил жестокий ветер
Беззащитного ребенка.

Я, как жаворонок, вышел,
Я блуждал, бедняжка, птичкой,
Я с трудом едва влачился,
Тихо шел своей дорогой,
И узнал я всякий ветер,
Познакомился я с бурей,
Стал дрожать я на морозе,
Научился плакать в стужу.

Нахожу теперь я многих,
Часто я людей встречаю,
Что злым голосом мне молвят
И меня словами колют,
Что язык мой проклинают,
Заглушают криком голос,
Что бранят мое трещанье,
Что находят пенье лишним,
Будто пел я часто плохо
И мое неверно пенье.

Люди добрые! Прошу вас,
Не сочтите это странным,
Что пою я, как ребенок,
Щебечу я, как малютка!
Не был отдан я в ученье,
У мужей могучих не был,
Слов чужих не приобрел я,
Не принес речей с чужбины.

Ведь другие обучались,
Я ж не мог уйти из дома
И от матушки родимой,
С ней одной я оставался,
Я учился только дома,
В своей собственной ограде,
Где пряла моя родная,
У станка родного брата,
Я же был ребенком малым,
Был в дырявой рубашонке.

Как бы ни было, я все же
Показал певцам дорогу,
Путь им дал, нагнул верхушку,
Сбросил ветви, дал тропинку,
Дал я к будущему выход.
Здесь тропиночка открылась
Для певцов, что поспособней
И что рунами богаче
Меж растущей молодежью,
В восходящем поколенье.