Карело Финский народный эпос Калевала руна 47

лоухи похищает солнце и месяц. укко высекает огонь.

Старый, верный Вейнемейнен
Все на кантеле играет,
Он поет, играет много,
Радость будит своим пеньем.

Звуки к месяцу проникли
И прошли в окошко солнца.
Из избы тут вышел месяц,
На кривую влез березу,
И из замка вышло солнце,
На верхушке ели село,
Чтобы кантеле послушать
И, ликуя, восторгаться.

Лоухи, Похьолы хозяйка,
Та беззубая старуха,
Тут же солнышко схватила
И взяла руками месяц,
Унесла с березы месяц,
Утащила с ели солнце,
Унесла домой с собою,
В вечно мрачную Похьолу.

Прячет дома светлый месяц
В недра пестрого утеса,
Гонит солнце, пусть не светит,
В гору, полную железа.
Говорит слова такие:
«Никогда отсель не выйдет,
Чтоб светить, на волю месяц,
И отсель не выйдет солнце,
Если я не отпущу их,
Коль сама не дам свободы,
С девятью придя конями,
Что одна носила матка».

Только месяц был запрятан,
Только солнце было скрыто
В том утесе на Похьоле,
В той скале, железом полной,—
Похищает Лоухи пламя,
Весь огонь из изб Вейноле,
Без огня чтоб были избы,
Чтоб дома без света были.

Стала ночь без перерыва,
Мрак густой и бесконечный,
Ночь царила в Калевале,
Темнота в Вейноле в избах,
Даже там вверху на небе,
В тех местах, где жил сам Укко.

Жить без света было трудно,
Без огня и вовсе тяжко.
Встосковалися все люди,
Встосковался даже Укко.

Укко, этот бог небесный,
Этот воздуха создатель,
Начал очень удивляться,
Он подумал, поразмыслил:
Что там с месяцем за чудо,
Что случилося там с солнцем,
Отчего не светит месяц
И свет солнца не блистает?

На окрайне тучи стал он,
На границу неба вышел,
Он стоял в чулочках синих,
В башмачках он вышел пестрых,
Не найдет ли светлый месяц,
Не увидит ли где солнце?
Но он месяца не видит
И найти не может солнце.

Тотчас старец выбил пламя,
Искру он пустил живую,
Выбил огненным мечом он,
Тем клинком, горящим ярко.
Выбил он огонь ногтями,
Выпустил его из пальцев
В верхней области небесной,
В небе, за оградой звездной.

Вот огонь он высекает,
Прячет огненную искру
В шитом золотом мешочке,
В среброкованой шкатулке.
Искру дал качать девице,
Дал ее воздушной деве,
Чтобы вырос новый месяц,
Солнце новое явилось.
На большой уселась туче,
На краю воздушном дева,
Тот огонь она качает,
Убаюкивает пламя
В золотой прекрасной люльке,
На серебряных ремешках.

Из сребра подставки гнутся,
И шумит златая люлька;
Небо, тучи затрещали,
Перегнулась крыша неба:
Так огонь качался в люльке,
Убаюкивалось пламя.

Вот огонь качает дева,
Убаюкивает пламя
И огонь перстами гладит,
На руках то пламя нянчит.
Вдруг упал огонь у глупой,
Безрассудной этой девы,
Он упал из рук качавших,
Из перстов, его ласкавших.

Потряслось, расселось небо,
Сферы воздуха раскрылись,
Искра огненная мчится,
Капля красная валится
И скользит чрез крышу неба,
И шипит чрез толщу тучи,
Небеса прошла все девять,
Через шесть покрышек пестрых.

Молвит старый Вейнемейнен:
«Брат, кователь Ильмаринен!
Мы пойдем с тобой посмотрим,
Мы пойдем и разузнаем:
Там огонь сошел какой-то,
Пламя странное упало
С верхней области небесной
Вниз, на области земные.
То не месяца ль кружочек,
Или, может быть, шар солнца?»

И пошли герои оба,
В путь пошли и размышляли,
Как бы им попасть получше,
Как туда пройти прямее,
Где упало это пламя,
Где огонь свалился с неба.

Вот шумит река пред ними,
Разлилась широким морем.
Начал старый Вейнемейнен
Для себя здесь строить лодку,
Колотить ее в дубраве;
Сам кователь Ильмаринен
Руль еловый к лодке сделал,
Из сосны он сделал весла.

Так была готова скоро
Лодка с веслами, с крюками.
Лодку на воду спускает
И гребет поспешно дальше,
По Неве-реке он едет,
По Неве вокруг мысочка.

Ильматар, краса-девица,
Та дочь первая творенья,
Появилась им навстречу,
Говорит и молвит слово:
«Из каких мужей вы двое,
Как вас люди называют?»

Молвит старый Вейнемейнен:
«Мы здесь оба мужи моря:
Я вот — старый Вейнемейнен,
А другой вот — Ильмаринен.
Ты скажи, откуда родом,
И твое какое имя?»

Так им женщина сказала:
«Я старейшая из женщин,
Первая из дев воздушных,
Мать древнейшая на свете,
Пяти жен не ниже честью
И шести невест красою.
Вы куда идете, мужи,
Мужи, храбрые герои?»

Молвит старый Вяйнемейнен,
Говорит слова такие:
«Ведь огонь сошел какой-то,
Пламя к нам сюда явилось:
Без огня мы жили долго,
Все во мраке оставались.
Вот намеренье имеем
Посмотреть, где это пламя,
Что с небес сюда свалилось,
С края облака упало».

Так ответ дала им дева,
Говорит слова такие:
«Нелегко найти то пламя,
Усмотреть его трудненько;
Пламя дел уж натворило,
Зла наделало порядком.
Искра пламени примчалась,
Капля красная свалилась
Из полей творца огромных,
Где ее сам Укко выбил,
Чрез небесные равнины,
Чрез воздушные пространства,
Чрез отверстие для дыма,
По сухим стропилам крыши,
В избу новую Туури,
Там к Пальвойнену в жилище.

Как огонь туда свалился,
В избу новую Туури,
Начал он дела дурные,
Принялся за преступленья:
Он хватает грудь девицы,
Разрывает груди девы,
Жжет он мальчику колено,
А хозяину бородку.

Мать дитя свое кормила,
Крошку в бедной колыбели,
И туда огонь стремится,
Совершает преступленье:
Жжет дитя он в колыбели,
Груди матери спаляет;
Так ребеночек в Маналу,
Отошел к Туони в царство,
Ибо создан был для смерти,
Предназначен для кончины:
От огня, от мук ужасных,
В красном пламени погиб он.

Мать имела больше знаний:
Не пошла она в Маналу,
Прогонять огонь умела,
Знала, как изгнать то пламя
Чрез ушко иголки малой,
В топоре через отверстье,
Чрез отверстие в мотыге,
Подле паханого поля».

Старый, верный Вейнемейнен
Быстро деву вопрошает:
«Но куда оттуда делась
Эта огненная искра,
С края поля у Туури:
В лес ушла она иль в море?»

Так в ответ она сказала,
Говорит слова такие:
«Побежал огонь оттуда,
Покатилось дальше пламя
И сожгло поля сначала,
Жгло поля и жгло болота,
Наконец упало в воду,
В волны Алуэ скатилось;
Это озеро вскипело,
В нем огнем блистают воды.

По три раза летней ночью,
Девять раз осенней ночью
Это озеро бросалось
Из брегов своих до сосен,
Бушевал огонь в нем дико,
Пламя жгло и клокотало.

И, кипя, бросало рыбу,
Окуней своих на скалы.
Там обдумывали рыбы,
Окуньки там размышляли:
Как же быть и что же делать?
Рыбы плакали о доме,
Окунь о своем подворье,
Ерш о крепости скалистой.

Вышел окунь-кривошея,
Искру огненную ловит,
Но догнать ее не может.
Вышел синий сиг, погнался,
Ловит огненную искру,
Проглотил он злое пламя.

В берега вступило Алуэ
И со всех краев опало,
На привычное местечко
Опустилось летней ночью.

Мало времени проходит,
Проглотивший испугался,
Съевший искру боль почуял,
Тот пожравший пламя страждет.

Шумно мечется повсюду,
День плывет он и другой день,
Где лежит сиговый остров,
Где стоят утесы семги,
Мимо тысячи мысочков,
Мимо сотни островочков.
Каждый мыс дает советы,
Каждый остров молвит слово:
«Не найдется в этом Алуэ,
В этом озере, столь тихом,
Кто несчастного убил бы,
Проглотил бы кто бедняжку,
Уничтожил боль от жара
И от пламени страданья».

Вот пеструшка это слышит,
И сига она глотает.
Мало времени проходит,
Рыбу съевшая боится,
Проглотившая болеет,
Та пожравшая страдает.

Шумно мечется повсюду,
День плывет она, другой день,
Где стоят утесы семги,
Где стоят пещеры щуки,
Мимо тысячи мысочков,
Мимо сотни островочков,
Каждый мыс дает советы,
Каждый остров молвит слово:
«Не найдется в этом Алуэ,
В этом озере, столь тихом,
Кто несчастную убил бы,
Проглотил бы кто бедняжку,
Уничтожил боль от жара
И от пламени страданья».

Щука серая то слышит,
Проглотила ту пеструшку.
Мало времени проходит,
Рыбу съевшая боится,
Проглотившая болеет,
Та пожравшая страдает.

Шумно мечется повсюду,
День плывет она, другой день,
Возле скал морской вороны,
Около утесов чайки,
Мимо тысячи мысочков,
Мимо сотни островочков,
Каждый мыс дает советы,
Каждый остров молвит слово:
«Не найдется в этом Алуэ,
В этом озере, столь тихом,
Кто несчастную убил бы,
Проглотил бы кто бедняжку,
Уничтожил боль от жара
И от пламени страданья».

Старый, верный Вейнемейнен,
С ним кователь Ильмаринен
Можжевельник тотчас режут,
Вяжут сети из мочалы,
Красят ивовой водою,
Закрепляют коркой ивы.

Старый, верный Вейнемейнен
Гонит женщин к этой сети.
Стали женщины у сети,
Сестры сетью потянули
И, гребя, уж едут с нею
Возле кос и островочков,
Возле скал и гротов семги,
У сиговых островочков,
Где камыш стоит, серея,
Где тростник разросся стройно.

Едут дальше, рыбу ловят,
Тянут невод, погружают,
Держат наискось порою,
Наклонивши, его тянут —
Не поймали этой рыбы,
Несмотря на все старанье.

Тут вступили в воду братья,
Подошли к той сети мужи,
Сеть и тянут, и толкают,
Невод дергают и тащат
Возле рифов, по заливам,
Возле твердых скал Калевы —
Но поймать не могут рыбы,
Той, что так была нужна им.
Щука серая не вышла
Из воды, из тихой бухты,
Из большой равнины водной:
Мала рыба — петли крупны.

Стали жаловаться рыбы,
Щука щуке говорила,
Сиг сигу вопросы задал,
Семга спрашивала семгу:
«Или храбрые уж мертвы,
Иль сыны Калевы сгибли,
Те, что сеть из льна вязали,
Невод делали из ниток,
Что баграми рыб пугали,
Палкой длинною стучали?»

Слышит старый Вейнемейнен,
Говорит слова такие:
«Нет, не умерли герои,
Не погиб народ Калевы;
Мертв один, а два родятся,
И у них багры получше,
Ловят с палкой подлиннее,
Сетью вдвое пострашнее».