Карело Финский эпос Калевала руна 42

похищение сампо.

Старый, верный Вейнемейнен,
С ним кователь Ильмаринен,
В третьих с ними Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели,
По морю спокойно едут,
По равнине вод открытых,
В ту холодную деревню,
В вечно мрачную Похьолу,
Где героев топят в море
И мужей где пожирают.

Кто ж гребет у них на лодке?
Первый был там Ильмаринен,
Он гребет на этой лодке,
Он гребет веслом передним,
А второй был Лемминкейнен,
Он гребет веслом последним.

Старый, верный Вейнемейнен
На корме к рулю садится,
Направляет челн по морю,
Направляет чрез потоки,
Через пенистые волны,
По теченью с бурной пеной,
Правит к пристани Похьолы,
К перекатам, уж знакомым.

Вот туда они подходят,
Путь окончивши далекий,
И челнок на сушу тащат,
Уставляют челн смоленый
На катках, обитых сталью,
На катках, богатых медью.
Челн поставив, входят в избу,
Быстро внутрь избы проходят.
И хозяйка на Похьоле
Расспросила у прибывших:
«Что поведаете, мужи,
Что расскажете, герои?»

Старый, верный Вейнемейнен
Дал в ответ слова такие:
«Речь героев здесь о Сампо,
Речь мужей о пестрой крышке:
Поделить пришли мы Сампо,
Крышку пеструю посмотрим».

Но хозяйка на Похьоле
Говорит слова такие:
«Меж тремя не делят белку
И не делят куропатку.
Хорошо стучать здесь Сампо
И шуметь здесь пестрой крышке
Посреди скалы Похьолы,
В недрах медного утеса.
Этим счастьем я довольна,
Обладательница Сампо».

Старый, верный Вейнемейнен
Говорит слова такие:
«Если ты делить не хочешь,
Чтоб мы взяли половину,
Мы тогда возьмем все Сампо,
Унесем насильно в лодку».

Лоухи, Похьолы хозяйка,
Очень сильно обозлилась,
Созвала народ Похьолы,
Молодых людей с мечами,
Всех героев с их оружьем,
Вейнемейнену на гибель.

Старый, верный Вейнемейнен
Тотчас к кантеле подходит
И играть на нем садится.
Начал он играть прекрасно:
Все заслушалися люди,
Удивлялись этим звукам,
Стали веселы все мужи,
На устах смех у всех женщин,
Влажны очи у героев,
На коленях все ребята.

Весь народ ослабил старец:
Все. уставши, повалились,
И. кто слушал, задремали,
Кто дивился, все упали.
Спали юноши и старцы,
Как играл там Веинемеинен.

Тотчас мудрый Вейнемейнен,
Вековечный заклинатель,
В свой карман полез поспешно,
Ищет в кожаном мешочке,
Вынул стрелы сна оттуда:
На глаза навел дремоту,
Крепко запер всем ресницы,
На замок он запер взоры
Утомленному народу,
Погруженным в сон героям.
Он навел им сон глубокий,
Чтоб они проспали долго,
Эти жители Похьолы,
Весь народ со всей деревни.

Он пошел тогда взять Самло,
Крышку пеструю увидеть
Посреди скалы Похьолы,
В недрах медного утеса,
Где замков висело девять,
Если ж счесть засов, так десять.

Начал старый Вейнемейнен
Тихим голосом напевы
Возле медного утеса,
Пред скалистым этим замком:
Покачнулись там ворота
И крюки их затрещали.

Сам помазал Ильмаринен,
Мажут вместе с ним другие
Жиром те замки у входа,
Салом те крюки дверные,
Чтобы дверь не заскрипела,
Чтоб крюки не завизжали,
Повернул замок он пальцем,
Поднял он засов рукою,
Без труда замки он отпер
И легко открыл ворота.

Молвил старый Вейнемейнеи,
Сам сказал слова такие:
«О веселый Лемминкейнен,
Ты друзей моих всех выше!
Ты пойди, возьмешь там Сампо,
Крышку пеструю захватишь».

Вот веселый Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели,
Что всегда готов без просьбы,
Скор всегда без одобренья,
Устремился взять там Сампо,
Крышку пеструю в утесе,
И, идя туда, промолвил,
На ходу он похвалился:
«Есть во мне теперь мужчина,
Богатырь здесь в сыне Укко;
Я собью в утесе Сампо,
Поверну в утесе крышу,
Только правою ногою,
Только пяткою я двину».

Вот сбивает Лемминкейнен,
И сбивает он, и вертит,
Ухватил руками Сампо,
И упер колено в землю —
Но не сдвинулося Сампо,
Крышка пестрая не сбилась:
Сампо корни запустило
В глубину на девять сажен.

Бык в Похьоле был хороший,
Был он рослый, очень сильный,
С очень крепкими боками
И с хорошим сухожильем;
Каждый рог его был в сажень,
В полторы сажени морда.

Взял быка с полей зеленых,
Взял он плуг с окрайны поля,
Корни выпахал у Сампо,
Корешки у пестрой крышки,
И подвинулося Сампо,
Крышка пестрая качнулась.

Взял тут старый Вейнемейнен,
С ним кователь Ильмаринен,
В третьих с ними Лемминкейнен,
Взяли так большое Сампо
Посреди скалы Похьолы,
В недрах медного утеса,
Отнесли его на лодку,
В корабле его укрыли.

Наконец-то Сампо в лодке,
В лодке пестрая та крышка.
Мужи челн толкают в море,
На течение дощатый.
С шумом в воду челн спустился,
На течение боками,
И спросил тут Ильмаринен,
Говорит слова такие:
«Но куда свезем мы Сампо
И куда его мы денем,
Чтоб от этих мест подальше,
От Похьолы, полной злостью?»

Старый, верный Вейнемейнен
Говорит слова такие:
«Вот куда свезем мы Сампо,
Крышку пеструю оттащим,
На туманный мыс далекий,
Не покрытый мглою остров,
Где оно в покое полном
Навсегда остаться может.
Там ведь ость еще местечко,
Где клочок земли остался,
Невредимый и спокойный
И мечом не посещенный»,

Едет старый Вейнемейнен
От границ Похьолы мрачной,
Едет он с покойным духом,
Едет к родине веселый,
Говорит слова такие:
«Отвернись, челн, от Похьолы,
Повернись и родному месту,
А к чужбине стань спиною.


Ветер, ты качай кораблик;
Ты, вода, мне двигай лодку,
Окажи ты веслам помощь,
Легкость дай лопаткам весел
На равнинах вод широких,
По открытому точенью!

Коль у лодки весла малы,
Коль гребцы здесь малосильны,
Невелик на лодке кормчий,
Если дети правят лодкой —
Дай твои нам весла, Ахто,
Вод хозяин, дай и лодку,
Весла новые получше,
Дай и руль, вполне пригодный,
Сам тогда садись у весел,
Сам иди, чтоб двинуть лодку,
Пусть челнок бежит скорее,
Пусть уключины вертятся
Средь прибоя волн шумящих,
Средь воды, покрытой пеной».

Гонит старый Вейнемейнен
Свой челнок прекрасный дальше.
Сам кователь Ильмеринен
И веселый Лемминкейнен
Там гребут на этой лодке,
Там гребут и поспешают
На водах прозрачных, чистых,
На равнинах вод открытых.

И промолвил Лемминкейнен:
«Сколько я ни греб, бывало,—
Заняты гребцы водою,
А певцы — искусным пеньем.
А сегодня я не слышу
Ничего у нас такого:
Нету песен в нашей лодке,
Нету пения на волнах».

Старый, верный Вейнемейнен
Говорит слова такие:
«Петь не следует на море,
Начинать в потоках пенье:
Лишь покой приносит пенье,
Помешают песни гребле.
Свет дневной златой исчезнет,
Темнота нас здесь застанет
На равнинах вод широких,
По открытому теченью».

Тут веселый Лемминкейнен
Сам сказал слова такие:
«Без того уходит время,
Исчезает день прекрасный,
Быстро ночь сюда стремится
И спешит вечерний сумрак,
Если б ты не пел и вовсе,
Во всю жизнь не распевал бы».

Едет старый Вейнемейнен
По волнам на синем море,
Правит день, другой день правит,
Наконец, уже на третий,
Стал веселый Лемминкейнен
Говорить слова такие:
«Отчего же, Вейнемейнен,
Лучший муж, ты петь не хочешь?
Получил же ты ведь Сампо
И, как следует, проехал».

Старый, верный Вейнемейнен
Так разумно отвечает:
«Слишком рано петь бы было,
Торжеству еще не время;
Лишь тогда запеть пристойно,
Торжеству тогда лишь время,
Как свои увидишь двери,
Заскрипят свои ворота».

Молвил юный Леммиикейиеи:
«Если я сидел бы кормчим,
Из всех сил тогда запел бы,
Всею глоткой зашумел бы,
Даже вовсе не умея,
Напевая очень дурно.
Ты начать не хочешь пенье,
Сам я к пенью приготовлюсь».

Тут веселый Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели,
Рот сложил, как было надо,
И налаживает звуки;
Начинает сам он пенье,
Жалкий шум он поднимает:
Пел он голосом осипшим,
Напевал он горлом грубым.

Так веселый Лемминкейнен
Зашумел, Каукомьели,
Борода и рот трясутся,
Подбородок закачался,
Далеко несется пенье,
По волнам оно несется,
До шестой дошло деревни,
За семью морями слышно.

Не пеньке журавль уселся,
На сыром холме зеленом;
В пальцах он считает кости,
Поднимает кверху ноги;
Он ужасно испугался
Лемминкейненова пенья.

Поднял крик журавль, услышав,
Испугался, страшно крикнул,
Полетел тотчас оттуда,
Быстро мчится он в Похьолу.
Прилетев туда, на север,
На болоте он остался,
Крикнул голосом противным,
Из всей силы закричал он,
Разбудил народ Похьолы,
Пробудил людей противных.

Встала Похьолы хозяйка,
От дремоты пробудилась,
В хлев пошла стада проведать,
Побежала также в сушку,
Осмотрела в хлеве стадо,
Перечла зерно в сушилке:
Не потеряны коровы
И зерно не уменьшилось.

Тут к скале она подходит,
К двери медного утеса,
И, придя туда, сказала:
«Горе мне с моею жизнью!
Здесь была рука чужая,
Все поломаны замочки,
И открыта дверь твердыни,
Все крюки совсем разбиты:
Неужель исчезло Сампо,
И похищено насильем?»

Уж похищено то Сампо,
Крышка пестрая исчезла
Из большой скалы Похьолы,
Там из медного утеса,
Где замков висело девять
И где был засов десятый.


Лоухи, Похьолы хозяйка,
Очень сильно рассердилась,
Видит: власть ее исчезла
И расчет не удается.
Удутар она так просит:
«Дева мглы, тумана дочка!
Ты просей туман сквозь сито,
Ниспошли ты мглу густую,
С неба дай сгущенный воздух,
Ты пусти пары густые
На хребет морей блестящих,
По открытому теченью,
Чтоб остался Вейнемейнен,
Чтоб застрял Сувантолайнен!

Если ж этого все мало,—
Ику Турсо, ты, сын Старца!
Подними главу из моря,
Подними из волн макушку,
Побросай мужей Калевы,
Утопи друзей потоков,
Пусть те злобные герои
В глубине валов погибнут.
Принеси в Похьолу Сампо,
Захватив его с той лодки.

Если ж этого все мало —
Укко, ты мой бог высокий,
Золотой мой царь воздушный,
Мой серебряный владыка,
Сделай бурю, непогоду,
Силу воздуха ты вышли,
Подними волненье, ветер,
Против этой лодки в море,
Чтоб остался Вейнемейнен,
Чтоб застрял Сувантолайнен».

Надышала дочь тумана,
Нагустила мглу на волны,
Застлала туманом воздух,
Чтобы старый Вейнемейнен
Простоял подряд три ночи
Посреди морей синевших,
Никуда не мог бы выйти,
Никуда не мог отъехать.

Простояв подряд три ночи
Посреди морских потоков,
Молвит старый Вейнемейнен,
Говорит слова такие:
«Даже муж совсем негодный,
Из героев самый слабый
Не потонет средь тумана,
Не погибнет в испареньях».

Он клинком прорезал воду,
Он мечом ударил море:
Мед с клинка его струится,
Сладкий сот с меча сбегает,
Испаренья всходят к небу,
Поднимаются туманы;
Скоро воды стали чисты,
От тумана все потоки,
Протянулись дальше воды,
И кругом все больше видно.

Мало времени проходит,
Протекло едва мгновенье,
Шум послышался ужасный
На воде, у самой лодки;
Пена брызжет сильно кверху,
Вейнемейнену на лодку.

Тут кователь Ильмаринен
Очень сильно испугался,
Кровь из щек его уходит,
Вниз с лица его сбежала»
С головою он накрылся
И с обоими ушами»
Закрывает обе щеки,
А еще плотнее очи.

Тотчас старый Вейнемейнен
Посмотрел на море с лодки,
бросил в сторону он взоры,
Видит маленькое чудо:
Ику-Турсо, тот сын Старца»
Поднялся у бока лодки
Головой своей из моря»
Из воды своей макушкой.

Старый» верный Войнемейнен
Турсо за уши хватает»
Поднял за уши повыше
И спросил его сурово»
Говорит слова такие:
«Ику-Турсо» ты» сын Старца!
Ты зачем из моря вышел,
Ты зачем из вод поднялся,
Пред очами человека,
Пред лицом сынов Калевы?»

Ику-Турсо, тот сын Старца,
Не обрадовался очень
И не очень испугался,
Но совсем ответа не дал.

Старый, верный Вейнемейнен
Во второй раз вопрошает,
В третий раз промолвил строго:
«Ику-Турсо, ты, сын Старца!
Ты зачем из моря вышел,
Ты зачем из вод поднялся?»

Ику-Турсо, тот сын Старца,
Отвечал при третьем разе,
Дал в ответ слова такие:
«Я затем из моря вышел,
Я затем из вод поднялся,
Что намеренье имел я
Уничтожить род Калевы,
Отнести на север Сампо.
Коль меня отпустишь в воду,
Жизнь мне жалкую оставишь —
Не явлюсь уже в другой раз
Пред очами человека».

Тотчас старый Вейнемейнен
Отпустил его обратно,
Говорит слова такие:
«Ику-Турсо, ты, сын Старца!
Выходить не смей из моря,
Никогда не поднимайся
Пред очами человека
От сего дня и до века».

Никогда теперь не смеет
Выходить из моря Турсо
Пред очами человека,
Никогда, пока нам месяц,
Солнце, свет дневной и воздух
Радость светлую даруют.

Правит старый Вейнемейнен
Лодкой по морю все дальше.
Мало времени проходит,
Протекло едва мгновенье —
Посылает Укко с неба,
Сам он, воздуха властитель,
Сильный ветер им навстречу
И бушующие бури.

Ветры сильные подули,
Бури страшно загудели,
Ветер с запада бушует,
С юго-запада он режет,
Напирает он с востока,
Воет с северо-востока,
Дикий крик несет с норд-веста,
Страшно с севера ревет он.

Он сорвал с деревьев листья,
Оторвал у сосен иглы,
Оборвал с лугов цветочки,
Оборвал у злаков стебли
И погнал пески земные
На поверхность вод блестящих.

Сильно дули эти ветры,
Захлестали лодку волны,
Унесли те щучьи гусли,
Это кантеле из кости,
На веселье всем у Ахто,
Всем живущим у Велламо.
Ахто видит их на волнах,
Дети Ахто на потоках,
Взяли гусли дорогие,
Унесли с собою в воду.

Плачет старый Вейнемейнен,
На глазах его водица.
Сам слова такие молвит:
«Вот исчезло, что я сделал,
Сгибла вся души отрада,
Утонула радость старца!

Никогда теперь уж больше,
Никогда, пока живу я,
Не придет из зуба щуки,
Из костей моя утеха».

Сам кователь Ильмаринен
Очень сильно испугался,
Говорит слова такие:
«Горе мне с моей судьбою,
Что я вышел в это море,
На открытое теченье,
На колеблющихся бревнах,
На ветвях, дрожащих сильно!
Волосы мои знавали
Ветры и большие бури;
Борода моя видала
Злые дни в пространствах водных;
Но видал я редко бурю,
Чтоб была подобна этой:
Страшны бурные потоки,
Эти пенистые волны.
Хоть бы ветер уж помог мне,
Пощадили б меня волны».

Старый, верный Вейнемейнен
Тут высказывает мненье:
«В лодке плакать не годится,
Горевать в челне не должно:
Плачь в несчастье не поможет
И печаль в годину бедствий».

И затем промолвил слово,
Говорит такие речи:
«Удержи сынов ты, море,
Чад своих, волна морская,
Вниз спусти ты, Ахто, волны,
Ты Велламо,свой народец,
чтоб он мой челнок не трогал
И не брызгал в ребра лодки.

Поднимись на небо, ветер,
Уходи туда на тучи,
В те места, где ты родился,
Где живут твои родные:
Не вали дощатой лодки,
Не верти мой челн сосновый,
Ты вали в лесу деревья,
Нагибай на высях ели».

Сам веселый Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели,
Говорит слова такие:
«Прилетай, орел турьянец,
Принеси мне тройку перьев,
Принеси мне пару, ворон,
Для защиты лодки малой,
Для боков ее негодных».

На края бруски набил он,
Боковые сделал доски,
Он бока другие сделал,
Вышиной их сделал в сажень,
Чтоб чрез них большие волны
Не могли хлестать внутрь лодки.
Хорошо челнок устроен,
Хорошо поправлен сбоку,
Чтоб его качала буря,
Чтоб могли бросать и волны,
Если он средь пены моря
По валам пойдет высоким.