Карело-Финский эпос руна 4

сватовство вейнемейнена к айно.

Айно, дева молодая,
Юкагайнена сестрица,
В лес пошла нарезать веток,
В роще веников наделать.
Для отца связала веник,
Веник матери связала,
Наконец, и третий веник
Крепышу связала братцу.
И идет, спеша, из лесу,
Прямо к дому меж ольхами.
Вот подходит Вейнемейнен,
Он девицу в роще видит,
На траве в нарядном платье,
Говорит слова такие:
«Не носи ты для другого,
Для меня носи, девица,
Ожерелье из жемчужин,
На груди носи ты крестик;
Для меня плети ты косы,
Перевязывай их лентой».


Так ответила девица:
«Ни о ком не помышляя,
На груди ношу я крестик,
В волосах ношу я ленту.
Не ищу привозных платьев,
Белых хлебов мне не нужно.
Я ношу простое платье,
Ем я черную краюшку,
Я сижу в отцовском доме,
Вместе с матушкой родимой».

Вот с груди бросает крестик,
С пальцев кольца золотые,
С шеи жемчуг побросала,
Ленту красную швырнула,
Чтоб земля их погубила,
Чтобы лес себе забрал их,
И в слезах пошла дорогой,
С горьким плачем в дом отцовский.


У окна отец работал,
Вырезал он топорище:
«Что, дочь бедная, ты плачешь,
Что, девица молодая?»
«Есть, отец, причина плакать,
Есть для слез и для рыданья.
Вот причина, что я плачу,
Я и плачу и рыдаю:
Потеряла с шеи крестик,
С пояска мои застежки.
Был серебряный мой крестик,
Были медные застежки».
Брат в воротах там работал;
Делал он дугу резную:
«Сестра бедная, что плачешь?
Что, девица молодая?»
«Есть причина, братец, плакать,
Есть для слез и для рыданья;
Вот причина, что я плачу,
Я и плачу и рыдаю:
Потеряла кольца с пальцев,
С шеи жемчуг драгоценный;

Золотые были кольца,
Серебрист на шее жемчуг».


Вот сестра сидит у двери,
Ткет из золота повязку:
«Сестра бедная, что плачешь?
Что, девица молодая?»


«Есть, сестра, причина плакать.
Есть для слез и для рыданья;
Вот причина, что я плачу
И горюю, что пропали
И подвески золотые,
И серебряный кокошник,
Синий шелковый налобник,
Лента красная из шелка».


В кладовой, у самой двери,
Мать снимала ложкой сливки:
«Что, дочь бедная, ты плачешь?
Что, девица молодая?»


«О, ты мать моя родная,
Ты меня, дитя, кормила!
Плачу, матушка, от скорби,
И несчастная горюю.
Вот причина, что я плачу
И пришла домой, рыдая:
В лес пошла я резать ветки,
В роще веников наделать.
Веник батюшке связала,
Для тебя связала веник.
Наконец, и третий веник
Крепышу связала братцу.
Уж домой идти хотела,
Шла поспешно по дубраве.
И сказал мне так Осмойнен,
Калевайнен так промолвил:
«Не носи ты для другого,
Для меня носи, девица,
Ожерелье из жемчужин,
На груди носи ты крестик;
Для меня плети ты косы,
Перевязывай их лентой».


Я с груди швырнула крестик,
С шеи жемчуг побросала,
Синий шелковый налобник,
Ленту красную швырнула,
Чтоб земля их погубила,
Чтобы лес себе забрал их.
А сама ему сказала:
«Ни о ком не помышляя,
На груди ношу я крестик,
В волосах ношу я ленту;
Не ищу привозных платьев,
Белых хлебов мне не нужно;
Я ношу простое платье,
Ем я черную краюшку;
Я сижу в отцовском доме
Вместе с матушкой родимой».


Мать девице отвечает,
Молодой старуха молвит:
«Перестань ты, дочка, плакать,
Не горюй, моя родная!
Целый год ты кушай масло,
Ты тогда красивей станешь;
На другой год ешь свинину —
И еще статнее будешь,
А на третий — хлеб молочный,
И красавицею станешь.
На горе есть кладовая;
Там в прекрасном помещенье
Ящик к ящику поставлен
И шкатулка на шкатулку.
Ты открой там ящик лучший
И найдешь под пестрой крышкой
Золотых шесть подпоясок,
Семь прекрасных синих платьев.
Мне дочь месяца ткала их,
И дочь солнца мне их сшила.

В годы юности прошедшей,
В молодых летах, бывало,
Я в лесу брала малину,
Там однажды увидала
Я дочь месяца за станом
И дочь солнышка за прялкой
На окрайне синей рощи,
У зеленого лесочка.


Подошла я боязливо,
Подле них я тихо стала,
Начала просить смиренно,
Так я девам говорила:
«Девы месяца и солнца!
Дайте мне сребра и злата,
Дайте девочке бедняжке,
Дайте бедному ребенку!»


Серебра дала дочь солнца,
А дочь месяца мне злата.
Золотой кокошник вышел
И серебряный налобник.
Как цветок, домой пришла я,
В дом отца вошла веселой.


День, другой я их носила,
А на третий поснимала;
Золотой сняла кокошник
И серебряный налобник,
Унесла на горку в домик,
Спрятала под крышку в ящик.

Там лежат они доселе,
Я их больше не видала.


Ты надень из шелку ленты
И из золота налобник.
Ты надень блестящий жемчуг,
Золотой на шею крестик,
Полотняную сорочку.
Шерстяное вынь ты платье
Из тончайшей мягкой шерсти;
Пояс шелковый наденешь,
Там возьмешь чулки из шелку,
Башмаки из тонкой кожи.
Заплети получше косы,
Лентой шелковой свяжи их;
Не забудь на пальцы кольца,
Золотые вынь запястья.
Вот тогда домой пойдешь ты,
В кладовой принарядившись,
И родителям на радость,
И родным всем на утеху,
Как цветочек, ты пройдешься,
Как малинка, по дорожке,
Станешь ты стройней, чем прежде,
И красивей несравненно».


Так ей матушка сказала,
Так промолвила девице.
Но она словам не внемлет,
И речей она не слышит.
Вышла быстрыми шагами,
По двору идет, рыдает,
Говорит слова такие
И такие речи молвит:
«Что такое мысль блаженных,
Помышления счастливых?
Ведь не то ли мысль блаженных,
Помышления счастливых,
Что вода при колыханье,
Что волна воды в ведерке?
Что такое мысль печальных,
Помышленья бедной утки?
Ведь не то ли мысль печальных,
Помышленья бедной утки,
Что весенний снег в овражке,
Что вода смешавшись с грязью?
Ах! Как часто мысль девицы,
Дума девушки несчастной
Боязливо полем ходит,
Пробирается лесочком,
По траве ползет тихонько,
По кустам, по мхам засохшим.
Эта мысль чернее дегтя,
Дума не белее угля.
Мне б гораздо лучше было.

Если б я и не родилась,
Если б я не подрастала,
Не видала бы на свете
Дней печали и несчастья,
Если б я жила немного;
На шестую ночь скончалась,
На восьмую умерла бы;
Мало нужно бы мне было:
Чуть холстины на рубашку,
Уголочек бы под дерном.
Мать поплакала бы мало,
А отец еще поменьше,
Брат совсем не стал бы плакать».


День, другой девица плачет.
Мать опять ее спросила;
«Ты о чем, девица, плачешь,
Дочка бедная, горюешь?»
«Оттого, бедняжка, плачу,
Горевать всю жизнь я буду,
Что меня ты обещала,
Отдала ты дочь родную
Старику тому утехой,
Быть для старого защитой,
Быть для дряхлого опорой
Да в избе его охраной.
Лучше б дочь ты обещала
В глубину морей холодных,
Чтоб сигам была сестрицей
И подругой быстрым рыбам.
Лучше мне там в море плавать,
Проживать в волнах глубоких,
В море быть сигам сестрою
И подругой быстрым рыбам,
Чем быть старому защитой,
Старцу слабому подмогой;
Как в чулках он спотыкнется,
Упадет, шагнув чрез палку».


Вот идет она к постройке
И проходит в кладовую;
Там открыла лучший ящик
И нашла под пестрой крышкой
Золотых шесть подпоясок,
Синих семь прекрасных платьев.
Одевается богато,
Выбирает, что получше:
И подвески золотые,
И серебряный кокошник,
Синий выбрала налобник,
Ленту красную на косу.


Так пошла она оттуда
По лугам и по полянам,
По болотам и равнинам,
По лесам прошла дремучим,
А сама поет тихонько,

Проходя, она запела:


«Тяжелы мои печали
И тоска на бедном сердце!
Пусть тоска тяжеле будет,
Пусть сильней печали станут,
Когда бедная умру я
И с мучением покончу,
При столь тягостной печали,
Бесконечной горькой скорби.


Да, теперь настало время,
Чтобы в темный гроб ложиться,
Чтоб сойти в жилище Маны,
Подойти к дверям Туони.
Обо мне отец не плачет,
Мать родная не жалеет,
У сестры лицо не мокро,
И глаза у брата сухи,
Хотя я иду уж в воду,
Упаду я в море к рыбам,
В глубину пучины темной,
В тину, смешанную с илом».


День она идет, другой день,
Наконец, уже на третий,
Достигает края моря,
Берегов, травой поросших.
Начинало уж смеркаться,
Ночь темнее становилась.


Там проплакала весь вечер
И всю ночь протосковала,
На прибрежном сидя камне,
У широкого залива.


Дождалась она рассвета,
Поглядела: там три девы
По волнам морским стремятся.
Лйно легким, тихим шагом
Хочет к ним идти четвертой,
Подойти к ним пятой веткой.


Быстро бросила рубашку,
На осину мечет платье
И чулки свои на землю,
Башмаки свои на камень,
На песок свой крупный жемчуг,
На прибрежный камень кольца.


Там надтреснутый утес был,
Он блестел в далеком море;
И к нему плывет девица,
До скалы доплыть стремится;
Но едва туда ступила,
Отдохнуть присесть хотела
На растрескавшемся камне,
На скале, блестевшей в море,
Как упал вдруг в воду камень,
Та скала на дно морское,
А с тем камнем и девица,
С тем утесом гладким — Айно.


Так та курочка упала,
Так погибла та бедняжка
И сказала, умирая,
С белым светом расставаясь:
«К морю я пошла купаться,
На волне морской качаться:
Вот я, курочка, упала,
Птичка бедная, погибла.
Никогда, отец мой милый,
Никогда, в теченье жизни,
Не лови в волнах здесь рыбы
На пространстве вод широких.

Я пошла на берег мыться,
К морю я пошла купаться:
Вот я, курочка, упала,
Птичка бедная, погибла.
Никогда ты, мать родная,
Никогда, в теченье жизни,
Не бери воды в заливе,
Чтоб месить для хлеба тесто.


Я пошла на берег мыться,
К морю я пошла купаться:
Вот я, курочка, упала,
Птичка бедная, погибла.
Никогда, мой брат любимый,
Никогда, в теченье жизни,
Не пои коня ты в море
На несчастном этом месте.


Я пошла на берег мыться,
К морю я пошла купаться:
Вот я, курочка, упала,
Птичка бедная, погибла.
Никогда, моя сестрица,
Никогда, в теченье жизни,
Не мочи лица здесь в море,
И не мой водою здешней.
Ведь все волны в этом море —
Только кровь из жил девицы;
Ведь все рыбы в этом море —
Тело девушки погибшей;
Здесь по берегу кустарник —
Это косточки девицы;
А прибрежные здесь травы
Из моих волос все будут».


Так та девушка скончалась,
Так та курочка исчезла.
Кто взялся бы молвить слово,
Кто взялся бы дать известье
В доме девушки прекрасном,
На родном дворе девицы?
Не медведь ли слово скажет,
Не возьмется ль дать известье?
Он не может дать известье:
На коров он нападает.


Кто взялся бы молвить слово,
Кто взялся бы дать известье
В доме девушки прекрасном,
На родном дворе девицы?
Уж не волк ли слово скажет
И возьмется дать известье?
Он не может дать известье:
На ягнят он нападает.


Кто взялся бы молвить слово,
Кто взялся бы дать известье
В доме девушки прекрасном,
На родном дворе девицы?
Не лисица ль слово скажет,
Не возьмется ль дать известье?
Нет! Она не даст известья,
Лишь гусей подстерегает.


Кто взялся бы молвить слово,
Кто взялся бы дать известье
В доме девушки прекрасном,
На родном дворе девицы?

Разве заяц слово скажет,
Он возьмется дать известье?
Заяц так и отвечает:
«Да, за храбрым речь не станет!»
Вот бежит, несется заяц,
Поспешает длинноухий,
Скоро скачет кривоногий,
Быстро мчится косоротый
К дому славному девицы,
Ко двору ее родному.
Подбежал он быстро к бане,
У порога приютился,
А в той бане все девицы,
И в руке у каждой веник:
«Косоглазого мы сварим,
Лупоглазого изжарим
Мы хозяину на ужин,
А хозяюшке на завтрак,
Милой дочке на закуску,
А сынку обед сготовим».


Но им заяц так ответил,
Молвил громко пучеглазый:
«Пусть сюда приходит Лемпо,
Пусть себе в котле варится!
Я пришел, чтоб вам поведать,
Чтоб сказать такое слово:
Ведь красавица погибла
И с монистом оловянным,
И с серебряной застежкой,
С пояском, обшитым медью,
Погрузилась в волны моря,
В глубину морей обширных,
Чтоб сигам там быть сестрою,
И подругой быстрым рыбам».

Принялась тогда мать плакать,
Проливать обильно слезы,
Говорить печально стала
И со скорбью молвит слово:
«Матери! Вы не качайте
Никогда, в теченье жизни,
В колыбели ваших дочек,
Не воспитывайте деток,
Чтоб насильно выдать замуж,
Как я, жалкая, качала
В колыбели мою дочку,
Дорогого мне цыпленка».


Она плакала, а слезы,
Слезы горькие сбегали
Из очей старухи синих
На страдающие щеки.
Вот бежит слеза, другая,
Слезы горькие стремятся
От щеки ее опавшей
До груди, дышавшей тяжко.
Вот бежит слеза, другая,
Слезы горькие стремятся
От груди, дышавшей тяжко,
На подол нарядный платья.
Вот бежит слеза, другая,
Слезы горькие стремятся
От краев нарядных платья
На чулок с прошивкой красной.
Вот бежит слеза, другая,
Слезы горькие стремятся
От чулка с прошивкой красной
На башмак, золотом шитый.
Вот бежит слеза, другая,
Слезы горькие стремятся
С башмака, что вышит златом,
Под ее обей ноги
В землю — и земле на благо,
В воду — и воде на благо.
Как стекли они на землю,
Три ручья образовали,
Потекли тремя реками
Слез печали материнской;
Из очей они бежали,
От висков они стремились.

На реке такой, на каждой,
Водопады огневые,
А средь пены водопадов
Три скалы там поднимались;
Наверху скалы, на каждой,
Золотой поднялся холмик;
На верху холма, на каждом,
Вырастало по березке;
На березках тех сидели
Золотые три кукушки.


Все три вместе куковали:
То «любовь! любовь!» покличет,
То «жених! жених!» другая,
А там третья: «радость! радость!»


Что «любовь! любовь!» кукует,
Так три месяца кукует
Для девицы, что погибла
Без любви в волнах глубоких.


Что «жених! жених!» кукует,
Та шесть месяцев кукует
Жениху тому, который
В одиночестве остался.


А что кличет: «радость! радость!»,
Та всю жизнь кукушка кличет
Для той матери несчастной,
Что все дни в слезах проводит.


Мать несчастная сказала,
Услыхавши клич кукушки:
«Мать несчастная! Не слушай
Очень долго клич кукушки:
Как раздастся клич кукушки,
Сердце сильно затрепещет,
На глаза выходят слезы,
По щекам вода струится.
Как горох идут те капли,
Как бобы идут большие;
Становлюсь на локоть старше,
Делаюсь на четверть ниже,
Тело все мое трепещет,
Лишь услышу клич кукушки».

  • Лемпо,Хииси-божество зла.
  • Мана,Туони-бог царства мертвых.
  • Осмойнен,Калевайнен-Вейнемейнен.