эпос калевала руна 30

Карело-Финский эпос Калевала руна 30

лемминкейнен отправляется воевать в похьолу.

Раз веселый Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели,
Вышел самым ранним утром,
Только зорька занималась,
Стал на лодочную пристань,
Корабельную стоянку.
Лодка с крючьями стонала,
Так челнок дощатый плакал:
«Должен я лежать, несчастный,
Должен, жалкий, только сохнуть:
На войну не едет Ахти,
Шесть лет, десять лет не может
Серебра искать войною
Или к золоту стремиться».


Тут веселый Лемминкейнен
Бросил в лодку рукавицей,
Опушенною перчаткой,
Говорит слова такие:
«Ты, сосновый, не заботься,
С превосходными боками!
На войну еще пойдешь ты,
Ты поедешь на сраженье,
Полон будешь ты гребцами,
Прежде чем минует завтра».

Ахти к матери подходит,
Говорит слова такие:
«Ты не плачь, о мать родная,
Не горюй, моя старушка,
Если я уйду отсюда
И пойду на место битвы.
Мне на ум пришло внезапно,
Мысль мозгами овладела —
Истребить народ Похьолы,
Отомстить негодным людям».


Мать сдержать его хотела,
Говорит ему старушка:
«Не ходи, сыночек милый,
Не сражайся ты в Похьоле:
Смерть тебя постигнуть может,
Скоро можешь ты погибнуть».


Мало думал Лемминкейнен,
Он туда идти решился,
Там разрушить все поклялся,
Говорит слова такие:
«Где найти бы мне другого,
Где с мечом найти бы мужа,
Чтоб был помощью мне в битве,
Был бы сильному подмогой?

Хорошо знаком мне Тьера,
Крепко предан мне Куура.
Вот его возьму я лучше,
Он с мечом пойдет за мною
И поможет мне в сраженье,
Будет сильному подмогой».


Он пошел через деревню,
Ко двору пошел он Тьеры
И, придя туда, промолвил,
Так сказал он, появившись:
«Тьера, друг ты мой сердечный,
Мой любезный, дорогой мой!
Помнишь ты былое время,
Как мы оба вместе жили,
Сообща с тобой ходили
На поля больших сражений?
Деревень прошли мы много,
Десять изб в деревне было,
В этих избах все герои,
По десятку было в каждой:
Из героев не осталось,
Из мужей сильнейших этих,
Чтоб кого мы не убили,
Чтоб кого не поразили».

У окна отец был Тьеры,
Вырезал древки для копий;
У чулана на пороге
Мать сбирала масло в кадке;
У ворот трудились братья,
Там сколачивали сани;
У мосточка были сестры,
Мыли теплые платочки.


От окна отец промолвил,
Мать с порога у чулана,
От ворот сказали братья,
Сестры молвили с мосточка:
«Тьере некогда сражаться,
Воевать копьем не время:
Он ведет теперь торговлю,
Покупает он, что нужно;
Тьера только что женился,
Взял недавно он хозяйку
И грудей еще не тронул,
Не прижал ее он к груди».

На печи лежал сам Тьера,
С краю печки тот Куура;
Наверху обул он ногу,
На скамье обул другую,
У ворот надел он пояс,
Застегнулся уж наруже,
За копье схватился Тьера.
То копье не из великих,
Также не из очень малых,
Так оно длиной из средних:
На конце стоит лошадка,
По древку бежит жеребчик,
А на ручке воют волки,
На кольце рычат медведи.


Вот копьем он потрясает,
Потрясает и качает,
На сажень древко бросает
В пашню с глинистой окрайной,
В твердый луг копье вонзает,
В землю ровную, без кочек.


И потом копье он бросил
Близ копья Каукомьели
И поспешно устремился,
Как товарищ Ахти в битве.


Ахти, тот островитянин,
Оттолкнул челнок свой воду,
Как змею между колосьев,
Как живучую ехидну,
И поехали на север,
Едут на море Похьолы.

Тут хозяйка на Похьоле
Послала мороз ужасный
На морскую зыбь Похьолы,
На открытое теченье,
Говорит слова такие
И такие наставленья:
«Ты морозец, мой сыночек,
Мной воспитанный малютка!
Ты иди, куда пошлю я
И куда тебя отправлю.
Заморозь ты лодку Ахти,
Челночок Каукомьели,
На хребте блестящем моря,
По открытому теченью.
Пусть замерзнет сам хозяин,
В море мерзнет тот веселый,
Чтоб оттуда он не вышел
Никогда, пока живешь ты,
Коль сама я не избавлю,
Коль ему не дам свободы».

Сын дрянного поколенья,
Юный, с нравами дурными,
Стал мороз морозить море,
Стал он связывать теченье;
А пока он шел до цели,
По земле пока влачился,
Взял всю зелень у деревьев,
У травы побрал он семя.
А когда туда пришел он,
К берегам морским Похьолы,
К бесконечному прибрежью,
То сначала заморозил
Ночью бухты и озера,
Сделал твердым берег моря,
Моря самого не тронул,
Не связал еще теченья.
На хребте морском был зяблик,
На волнах там трясогузка:
Когти зяблика не мерзли.
Голова не цепенела.

Но второю ночью начал
Он все дальше простираться
И совсем уж стал бесстыдным,
Вырос с дерзостью ужасной;
Все сполна он стал морозить,
Холодить с ужасной силой:
Лед он сделал выше лося,
Набросал на сажень снегу,
Заморозил лодку Ахти,
На волнах челнок у Кауко.


Самого хотел он Ахти
В этих льдинах заморозить:
На руках уж тронул пальцы,
До ножных стал добираться.
Рассердился Лемминкейнен,
Рассердился, обозлился,
Он в огонь мороз толкает
И теснит его к горнилу.


Он схватил мороз руками,
Кулаками держит злого,
Говорит слова такие
И такие речи молвит:
«Сын ты северного ветра,
Сын зимы, мороз ты злобный!
Не зноби ручных мне пальцев,
Ног моих ты не касайся
И ушей моих не трогай,
Головы не смей касаться!


Есть и так тебе работа,
Можешь многое морозить,
Ты оставь людскую кожу,
Тело матерью рожденных:
Ты морозь болота, землю
И холодные каменья,
На воде морозь ты ивы,
Пусть растреснутся осины,
Облупи кору с березы,
Раздирай большие сосны,
Но не тронь людскую кожу,
Волосы женой рожденных.

Если этого все мало —
Ты морозь еще другое:
Раскаленные каменья
И горячие утесы,
Скалы, полные железом,
Горы дикие со сталью;
Пусть Вуокса цепенеет,
Остановится Иматра,
Ты заткни пучине глотку,
Укроти ее свирепость.


Иль сказать твое начало,
Объявить происхожденье?
Знаю я твое начало,
Верно знаю, как ты вырос.
Родился на ивах холод,
Сам мороз пошел с березы,
Возле дома на Похьоле,
У избы страны туманной,
От отца, что был злодеем,
И от матери бесстыдной.

Кто ж вспоил мороз на ивах,
Кто же придал злому силы?
Мать его была без груди,
Молока совсем не знала.
Там его вспоили змеи,
Там ехидны насыщали.
Не свежо их вымя было,
Без концов у змей сосочки;
Там мороз качала буря,
Ветер северный баюкал
На дурной воде меж ветел,
На источниках болотных.

Был воспитан мальчик плохо,
Приобрел дурные нравы,
Не имел еще названья
Тот испорченный ребенок,
Наконец уж дали имя:
Стал морозом называться.
Жил затем он по заборам,
По кустарникам таскался,
Летом плавал он в потоках,
По верхам болот широких,
По зимам шумел он в елях,
Бушевал в сосновых рощах,
Иль гудел в лесах, в березах,
Иль неистовствовал в ольхах.
Мерзнут травы и деревья,
Заровнял мороз поляны,
Покусал листы с деревьев,
Обобрал у трав верхушки,
Покусал кору у сосен,
Пощипал у елок корку.


Ты велик уж что-то слишком,
Чересчур высоко вырос.
Ты меня морозить хочешь.
Чтоб мои распухли уши,
Хочешь ты отнять мне ноги
И концы похитить пальцев?
Перестань меня морозить,
Перестань знобить столь сильно:
Я огонь в чулки засуну,
В башмаки большое пламя,
Наложу углей по складкам,
Под ремни напрячу жару,
И мороз меня не схватит,
Холод тронуть побоится.

Прогоню тебя далеко,
К дальним северным пределам;
И когда туда прибудешь,
Как ты родины достигнешь,
Застуди котлы немедля,
В очаге печном все угли,
Руки женщин в ихнем тесте,
На груди у жен младенцев,
Молоко у всех овечек,
Жеребенка в кобылице.

Если ж этого все мало —
Прогоню тебя отсюда
В кучу угольев Хииси,
На печной очаг у Лемпо.
Ты в огонь туда проникни
И садись на наковальню,
Чтоб кузнец тебя помял там
Молотком и колотилом,
Молотком чтоб бил сильнее,
Раздробил бы колотилом.


Если ж этог все мало
И ты слушаться не хочешь —
Знаю я другое место,
Подходящее местечко:
Поведу твой рот я к лету,
Твой язык в его дом теплый,
Чтоб всю жизнь ты там остался,
Никогда б назад не вышел,
Если я не дам свободы,
Сам не выпущу оттуда».

Вот сын северного ветра,
Тот мороз беду заметил;
Сам уж милости он просит,
Говорит слова такие:
«Так давай мы сговоримся
Не вредить один другому
Никогда, ни в кое время,
И пока сияет месяц.

Коль услышишь, что морожу,
Что веду себя я дурно,
Ты в огонь меня направишь
И толкнешь в большое пламя,
Меж кузнечными углями,
К Ильмаринену в горнило,
Отведешь мой рот ты к лету,
Мой язык в его дом теплый,
Чтоб всю жизнь я там остался,
Никогда б назад не вышел».

Так веселый Лемминкейнен
Лодку там во льду оставил,
Свой челнок военный в льдинах,
Сам пошел дорогой смело,
И идет товарищ Тьера
Вслед за другом, за веселым.


По льду ровному ступает
И идет по глади Ахти.
День идет так и другой день,
Наконец, уже на третий,
Показался мыс Голодный,
Там дрянная деревушка.


В крепость мыса входит Ахти,
Говорит слова такие:
«Есть, конечно, мясо в замке,
На дворе найдется рыба
Для героев утомленных,
Для мужей, ослабших сильно?»
Не нашлося в замке мяса,
На дворе на этом рыбы.

И промолвил Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Пусть огонь пожжет здесь замок,
Пусть снесет его водою».
И пошел оттуда дальше,
По пустым местам идет он,
Где совсем жилья не видно,
По дорогам неизвестным.


Собирает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели,
Мягкий пух по всем каменьям
И волокна по утесам;
Он связал чулки поспешно,
Башмаки искусно сделал,
Чтоб мороза не бояться,
Ни неистовства злой стужи.
Он пошел искать дорогу
И изведать направленье:
Путь прямой тянулся к лесу,
Там дорога направлялась.

И промолвил Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«О ты, Тьера мой любезный.
Плохо нам с тобой пришлося!
Дни и месяцы блуждая,
Вечно странствовать мы будем».


Тьера так ему ответил
И такие речи молвил:
«Месть нам, бедным, угрожает
И погибель нам, несчастным;
Для войны сюда пришли мы,
В вечно мрачную Похьолу,
Чтобы жизнь свою оставить,
Навсегда самим погибнуть,
На местах, вполне негодных,
На дорогах неизвестных.


Никогда мы не узнаем,
Не узнаем и не скажем,
По какой идем дороге,
По какой пошли тропинке,
Чтоб погибнуть здесь у леса,
Умереть здесь на равнинах,
Здесь, где ворон лишь родится,
И живут в полях вороны.


Смело вороны потащут,
Понесут здесь злые птицы,
Тело наше расхватают,
Жадно выпьют кровь вороны,
Клювы вороны запустят
Смело в трупы нас, несчастных,
Понесут на камни кости,
На скалистые утесы.

Мать, бедняжка, знать не будет,
Мать несчастная, родная,
Где ее осталось тело,
Где и кровь ее сбегает:
На равнинах ли болотных,
Или в битве поголовной,
На хребте ль большого моря,
По обширному теченью,
На горе ль, где хмелю много,
По дороге ли к кусточкам.


Ничего мать не узнает
О несчастнейшем сыночке:
Будет думать, что он умер,
Будет мыслить, что погиб он.
Мать тогда заплачет горько,
Причитать начнет старушка:
«Там теперь мой сын, бедняжка,
Там любимец мой несчастный:
Сеет он посев Туони,
Боронует поле Кальмы.
Дал мой сын теперь навеки,
Он, дитя мое, несчастный,
Полный отдых дал он луку,
Пусть засохнет все оружье;
Птицы могут откормиться,
Куропатки жить в кусточках,
Без боязни жить медведи
И играть на поле лоси».

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Мать несчастная, родная,
Ты меня в себе носила!
Кур ты выходила много,
Лебедей большую стаю;
Вдруг их всех развеял ветер,
Лемпо был — их всех рассылал,
Ту сюда, туда другую
И загнал куда-то третью.

Помню я былое время,
Помню дни, что были лучше:
Выступал цветком я дома,
Точно ягодка, ходил я.
Кто на нас, бывало, взглянет,
Удивится, как растем мы.
Но теперь иначе стало,
В это бедственное время:
Знаем мы теперь лишь ветер,
Видим мы теперь лишь солнце,
Но его скрывают тучи,
Дождь собою закрывает.
Но все это мне не страшно,
А моя о том забота:
Хорошо ль живут девицы,
Как прекрасные играют,
И как женщины смеются,
Как невесты распевают,
И не плачут ли от горя,
Не страдают ли от скорби?


Нет пока здесь чародейства
Против нас и нет заклятий,
Чтоб мы умерли в дороге,
Чтоб в пути мы здесь погибли,
Чтобы юные свалились
И столь бодрые пропали.


Коль чаруют чародеи,
Колдуны коль здесь колдуют,
Пусть их чары обратятся
На жилища их родные;
Пусть колдуют друг на друга,
На детей наводят чары,
Пускай род свой умерщвляют
И родных уничтожают.

Никогда отец мой прежде,
Этот старец седовласый,
Колдунам не поклонялся
И не чтил сынов лапландских.
Так говаривал отец мой,
Так и я теперь промолвлю:
«Защити, творец могучий,
Огради, о бог прекрасный,
Охрани рукою щедрой
И твоей великой силой
От мужских коварных мыслей
И от замыслов злых женщин,
От злой речи бородатых,
От злой речи безбородых,
Будь мне вечною защитой,
Будь надежною охраной,
Чтоб дитя не заблудилось,
Чтоб сын матери не сбился
На пути творца благого,
На дороге, богом данной!»

Тотчас сделал Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели,
Из забот коней рысистых,
Вороных коней из скорби,
А узду из дней печальных
И седло из тайных бедствий;
На спине коня уселся,
На лошадке этой пегой,
Едет он тяжелым шагом,
Рядом с ним поехал Тьера.
Он с трудом по взморью едет,
По песку едва плетется,
Едет к матери любезной,
К ней туда, к седой старушке.

Я теперь бросаю Кауко,
Долго петь о нем не буду,
Я на путь направил Тьеру,
Пусть на родину он едет;
Сам же пенье поверну я,
Поведу другой тропою.