Карело-Финский эпос Калевала руна 29

лемминкейнен живет на острове.

Вот веселый Лемминкеинен,
Молодец Каукомьели,
Взял в мешок себе запасов,
Масла летнего в коробку.
На год маслом он запасся,
На другой берет свинины,
И идет он укрываться,
Он идет туда поспешно,
Говорит слова такие:
«Ухожу теперь отсюда,
Ухожу я на три лета,
На пять лет страну оставлю.
Станут жрать страну здесь змеи,
Рыси в роще поселятся,
Лоси будут жить на поле,
На поляне будут гуси.

Ты прощай, о мать родная!
Коль придет народ Похьолы,
Из страны туманной стая,
И меня искать здесь будут,
Ты скажи, что прочь ушел я,
Что отсюда удалился,
Как оставлю эту землю,
Где теперь лишь снял всю жатву».

Он спустил челнок на воду,
На теченье свою лодку,
С тех катков, обитых сталью,
С тех валов, богатых медью.
Натянул на мачте парус,
Полотно свое на рее,
На корме в челне уселся,
Сел он там, чтоб править лодкой,
Сам вперед он наклонился,
Кормовое весло держит.
Говорит слова такие
И такие речи молвит:
«Ты повей в мой парус, ветер,
Ты гони весь остов лодки,
Пусть ладья сильней стремится,
Пусть идет челнок еловый
На тот остров неизвестный,
На тот мыс, что без названья».

Раскачали лодку ветры,
Погнало теченье моря
По хребту волны блестящем,
По открытому теченью;
Там два месяца качает
Да почти еще и третий.

На мыске девицы были,
На мыске при синем море
Во все стороны смотрели,
Взоры к морю обращали:
Та ждала, что брат подъедет,
Та отца ждала родного,
Жениха себе иная
Всего больше поджидала.

Увидали в море Кауко,
Прежде лодку увидали,
Лодка облаком казалась
Между небом и водою.

И подумали девицы,
Девы острова сказали:
«Что-то чуждое на море,
Что-то странное на волнах?
Если ты корабль из наших,
Если с острова ты лодка,
Поверни домой сейчас же,
Прямо к острову на пристань,
Чтобы новости с чужбины
И известья мы узнали,
Что народ приморский мира
Иль войны теперь желает?»

Гонит лодку ветер дальше
И качают сильно волны,
Гонит лодку Лемминкейнен,
Мчит кораблик на утесы,
Гонит быстро на мысочек,
К брегу острова крутого.

И, придя туда, спросил он,
Появившись, так промолвил:
«Есть на острове местечко,
Есть земля в полянах этих,
Чтобы вытащить мне лодку,
На сухом поставить месте?»

Девы острова сказали,
Так девицы отвечали:
«Есть на острове местечко,
Есть земля в полянах этих,
Где втащить ты можешь лодку,
На сухом поставить месте.
Здесь катки тебе готовы,
Полон пристанями берег,
Будь с тобой хоть сотня лодок,
Хоть бы тысячу привел ты».

Тут веселый Лемминкейнен
Лодку вытащил на землю,
На катки челнок поставил,
Говорит слова такие:
«Есть на острове местечко,
Есть земля в полянах этих,
Чтобы слабого скрыть мужа,
Мужа с маленькою силой
От большого шума битвы,
От игры мечей звенящих?»

Девы острова сказали,
Так ответили девицы:
«Есть на острове местечко,
Есть земля в полянах этих,
Чтобы слабого скрыть мужа,
Мужа с маленькою силой.
Есть на острове и замки,
И дворов прекрасных много.
Пусть хоть сто мужей приходят,
Пусть хоть тысяча героев».

Но веселый Лемминкейнен
Говорит слова такие:
«Есть на острове местечко,
Есть земля в полянах этих,
Часть березового леса
Иль другой земли кусочек,
Где б леса я повалить мог,
Приготовить землю к пашне?»

Девы острова сказали,
Так ответили девицы:
«Нет на острове местечка,
Нет земли в полянах этих
Даже в кадку шириною,
В ширину спины не будет,
Где бы лес мог порубить ты,
Приготовить землю к пашне.
Земли все здесь поделили,
Все размерены поляны,
Лес по жребию весь роздан,
Все луга уж у хозяев».

Так спросил их Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Есть на острове местечко,
Есть пространство на полянах,
Где бы мог пропеть я песни,
Мог начать надолго пенье?
На устах слова уж тают,
Уж из десен вырастают».

Девы острова сказали,
Так ответили девицы:
«Есть на острове местечко,
Есть земля в полянах этих,
Где пропеть ты можешь песни
И начать искусно пенье,
Где играть ты можешь в роще
И плясать ты можешь в поле».

И веселый Лемминкейнен
Тотчас начал свои песни:
На дворе рябин наделал,
На поляночке дубочков,
На дубах большие ветви,
Желудей на ветках сделал,
Золотые на них кольца,
А на кольцах по кукушке.
Как начнет кукушка кликать,
Выйдет золото из клюва,
А с боков все мед стекает,
Серебро сбегает книзу,
На холмочки золотые,
На серебряные горки.

Пел и дальше Лемминкейнен,
Пел и делал заклинанья:
Обращал песок он в жемчуг,
Камни делал с чудным блеском,
А деревья с красным цветом
И цветочки золотые.

Пел все дальше Лемминкейнен:
На дворе колодец сделал
С золотой прекрасной крышкой,
А на крышке сделал ковшик,
Чтобы юноши здесь пили,
Чтоб глаза девицы мыли.

Сделал он пруды в полянах,
На прудах же синих уток,
Златощеких, среброглавых,
Пальцы медные у уток.

Девы острова дивились,
Те дивицы изумлялись
Лемминкейнена напевам,
Всем заклятиям героя.

И сказал им Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Я прекрасно спел бы песню,
Я прекрасно б начал пенье,
Если б был я где под крышей,
На конце стола сидел бы.
Коль избы здесь не найдется,
Если на пол я не стану,
Все мои заклятья я рощу,
Песни в лес я побросаю».

Девы острова сказали,
Так надумали девицы:
«Для жилья найдутся избы
И дворы, где жить удобно,
Чтобы с холода взять песню,
Взять слова туда снаружи».

Начал пенье Лемминкейнен:
Как вошел в избу, тотчас же
Сделал кружки чародейством,
По краям стола расставил;
Эти кружки с пивом были,
Кувшины с питьем медовым,
Блюда полные до верху,
Чашки в уровень с краями;
Много было в кружках пива,
В кувшинах довольно меду.
Был большой запас там масла,
Много было там свинины,
Чтоб поел сам Лемминкейнен,
Чтоб был сыт Каукомьели.

Лемминкейнен очень важен:
Он иначе есть не может,
Как чтоб в золоте был ножик
И с серебряною ручкой.
Взял серебряную ручку,
Золотой клинок напел ей,
Ел он, сколько захотелось,
С удовольствием пил пиво.

И прошел тут Лемминкейнен
Все деревни по порядку
Девам острова на радость,
Им, кудрявым, на отраду.
Головой лишь повернется,
А уж рот ему навстречу,
Лишь куда протянет руку,
А ее уж и хватают.

Он отправился в ночевку
На местечко потемнее.
Деревень там было много,
И дворов с десяток в каждой,
На дворах же этих в каждом
Дочерей десяток было;
Хоть одна б из них осталась,
Из девиц прекрасных этих,
Чтоб он с ней не отдыхал бы,
Ей руки не утомил бы.
Сотня вдов ему досталась,
Целой тысячей невесты,
Двух в десятке не осталось,
Не осталось трех из сотни
Там девиц необольщенных
И тех вдов неувлеченных.

Так живет Каукомьели,
Жизнь проводит он в веселье
На том острове три лета,
В деревнях больших живет он
Девам острова на радость.
Многим вдовам на отраду.
Не порадовал одну лишь
Только старую девицу,
Что жила в селе десятом,
На конце большого мыса.

Он уж думал о дороге,
Как на родину вернуться,
Вдруг пришла старуха дева,
Говорит слова такие:
«Кауко, миленький красавчик!
Если ты меня забудешь,
То желаю, чтоб в дороге
Твой челнок на риф наехал».

Не вставал он темной ночью,
До петушьей переклички,
Не ходил на радость с девой,
На забаву с той девицей.

Наконец уже однажды
Как-то вечером решил он
Встать до месяца златого,
До петушьей переклички.
Даже раньше он поднялся,
До назначенного часа,
И решил пройти немедля
Все деревни по порядку
И прийти на радость деве,
На отраду той старухе.

Он один проходит ночью
Чрез деревни по порядку
На конец большого мыса,
В ту десятую деревню;
Проходя деревню, видит:
На дворах везде три дома,
А в домах он там увидел
В каждом доме три героя.
Из героев этих каждый
Меч оттачивает острый
И топор свой навостряет
Лемминкейнену на гибель.

Тут веселый Лемминкейнен
Говорит слова такие:
«День чело свое поднимет
И взойдет сияя солнце
Для несчастнейшего мужа,
Злополучному на шею!
Разве Лемпо уж героя
Защитит своей рубашкой,
Иль своим плащом покроет,
Иль в свою запрячет шапку
Против ста мужей враждебных,
Против тысячи напавших».

Так он деву и не обнял,
Так и страсть свою оставил.
Повернул к своей он лодке,
К челноку пошел несчастный,
А челнок уж стал золою,
В пыль сухую превратился.

Видит он: несчастье близко,
Предстоят ему дни бедствий.
Хочет он челнок устроить,
Лодку новую построить,
Но деревьев нет для стройки,
Нет досок, чтоб сделать лодку.
Видит дерева кусочки,
Вовсе малые дощечки,
Пять кусочков от катушки,
Шесть осколков веретенца.

Он из них челнок устроил,
Лодку новую сготовил,
Все своим искусством сделал,
Вещей мудростью устроил.
Он в один удар пол-лодки,
А в другой и всю достроил,
В третий раз еще ударил —
Лодка новая готова.

Он толкнул ее на волны,
Свой челнок спускает в воду,
Говорит слова такие
И такие речи молвит:
«Как пузырь, плыви по волнам,
Как цветочек, по теченью!
Дай три перышка, орел, мне,
Три, орел, и два дай, ворон,
Пусть на лодку будет крышей,
На плохой челнок брусками».

Он на дно садится в лодку,
В задней части поместился,
Головой поник печально,
Шапка на сторону сбилась.
Уж не смел теперь он ночью,
Днем не смел он оставаться
Девам острова на радость,
Где кудрявые плясали.

И промолвил Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Должен молодец проститься,
Бросить здешние жилища,
Бросить радости девичьи,
Пляски девушек прекрасных.
При моем теперь прощанье,
При моем отсель отъезде
Здесь не радуются девы,
Не играют молодые:
Здесь полны печали избы
И дворы полны несчастья».

Девы острова горюют,
На мыске девицы плачут:
«Что ты едешь, Лемминкейнен,
Отчего, герой, уходишь?
Иль здесь много дев стыдливых,
Или женщин тебе мало?»

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Нет, здесь девы не стыдливы,
Женщин вовсе мне не мало:
Сотню женщин мог бы брать я,
Дев хоть тысячу имел бы.
Оттого я, Лемминкейнен,
Оттого, герой, я еду,
Что меня желанье мучит,
Как бы родину увидеть,
У себя брать землянику,
На своей горе малину,
Дев на собственном мысочке,
Кур иметь в своем жилище».

И поехал Лемминкейнен
На кораблике по морю.
И пришел к той лодке ветер,
Волны вышли гнать кораблик
По спине синевшей моря,
По открытому теченью.
А на бережку, бедняжки,
На камнях стояли девы:
Девы острова горюют,
Плачут девы золотые.

До тех пор горюют девы,
До тех пор девицы плачут,
Как виднеется там мачта
И железные колечки.
Оне плачут не о мачте,
Не о кольцах из железа,
А о муже, что у мачты,
О гребце, что у уключин.

Плакал тоже Лемминкейнен,
Он печалился от горя,
Как еще был виден остров
И едва виднелись горы.
Не об острове он плакал,
Не оплакивал он горы —
Дев на острове жалел он,
Он жалел гусынь нагорных.

Проезжает Лемминкейнен
По волнам на синем море,
Едет день, другой день едет,
Но на третий день внезапно
Загудел вдруг сильный ветер,
Зашумел прибрежный воздух:
Буря с острова неслася,
Ветры резкие с востока
Разорвали бок у лодки,
Челнока изгиб расшибли.

И свалился Лемминкейнен,
Он упал руками в воду;
Быстро пальцами гребет он
И ногами правит в волнах.
Дни он плавает и ночи,
Из всей силы загребает.
Вдруг на западе увидел,
Словно облачко нависло;
Облачко землею стало
И мысочком обратилось.

Стал на землю, в дом он входит;
Там печет хозяйка хлебы,
Ее дочки тесто месят.
«О ты, добрая хозяйка!
Если б знала ты мой голод
И мою беду узнала,
Ты в чулан бы поспешила,
Ты пошла б в подвал за пивом,
Принесла б кувшинчик пива,
Принесла б кусок свинины;
Ты изжарила б свинину
И помазала бы маслом,
Чтоб насытился усталый,
Чтоб герой здесь пива выпил.
Плавал я и дни и ночи
По волнам широким моря,
Охраняли меня ветры,
А ласкали волны моря».

Вышла добрая хозяйка
В кладовую на пригорке
И взяла в чулане масла,
Принесла кусок свинины
И изжарила свинину,
Чтоб насытился голодный,
Принесла кувшинчик пива,
Чтобы выпил утомленный.
Лодку новую подводит,
Челночок вполне готовый,
Чтоб он мог оттуда ехать
На места свои родные.

Вот приехал Лемминкейнен
На места свои родные,
Видит землю, видит берег,
Острова, проливы видит,
Видит пристань, как и прежде,
Видит все места жилые,
Видит ели на пригорке,
По холмам все те же сосны,
Но избы своей не видит:
Не стоят уж больше стены.
Где изба была когда-то,
Там черемушная роща,
Ели выросли, где двор был,
У колодца — можжевельник.

И промолвил Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Я играл вот в этой роще,
По каменьям этим прыгал,
По траве я здесь катался,
Здесь валялся я по пашне.
Кто же снес избу отсюда,
Кто сломал здесь нашу кровлю?
Сожжено мое жилище,
Разнесли весь пепел ветры».

Горько плачет Лемминкейнен,
Плачет день, другой день плачет,
Не оплакивает избу,
Плачет он не о жилище,
Но о милых в том жилище,
Дорогих, в избе той бывших.

Видит он: орел слетает,
Птица в воздухе стремится;
Повернулся и спросил он:
«Ты, орел, драгая птица!
Ты не можешь ли поведать,
Где же мать моя осталась,
Что меня в себе носила
И любя меня питала?»

Ничего орел не ведал,
Птица глупая не знает;
Знает только, что скончались,
Ворон знает, что погибли,
Что все меч здесь уничтожил,
Что убила всех секира.

И промолвил Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Мать, ведь ты меня носила,
Дорогая, ты питала!
Ты мертва, моя родная,
Нет тебя, мать дорогая,
Прахом стало твое тело,
На главе растут уж сосны,
Можжевельник там, где пятки,
Ивы выросли на пальцах.

Вот мне глупому награда,
Вот несчастному возмездье,
Вот за то, что меч я мерил,
Что понес мое оружье
Ко двору Похьолы мрачной,
За черту земли туманной.
Род мой весь погиб за это,
Мать моя лежит убитой».

Он кругом повсюду смотрит,
Видит след едва заметный:
Вот трава прижата следом,
Злаки сильно попримяты.
Он пошел, дорогу ищет,
Смотрит в этом направленье:
В лес следы идут тропинкой,
Направляются дорожкой.

Он версту идет, другую
И еще прошел немного.
Посреди тенистой чащи,
Посреди густого леса
Видит: хижинка ютится,
Чуть заметная избушка,
Промежду двух скал в ущелье,
В середине меж трех сосен,
А в избушке мать он видит,
Седовласую старушку.

Очень рад был Лемминкейнен,
Молодец был рад всем сердцем.
Говорит слова такие
И такие речи молвит:
«Мать любимая, родная,
Ты меня ведь воспитала!
Ты жива еще, родная,
Не уснула ты, старушка!
Я уж думал, ты скончалась,
Думал я, что ты убита,
Что мечом тебя сразили,
Что копьем тебя пронзили,
Я уж выплакал все очи,
До стыда наплакал щеки».

Лемминкейнену мать молвит:
«Я жива еще, как видишь.
Я должна была спасаться,
В тайном месте укрываться,
Здесь во мраке этой рощи,
В темноте густого леса.
Шел войной народ Похьолы,
И пришла толпа сражаться,
Все тебя они, бедняжку,
Злополучного искали,
Превратили дом наш в золу,
Весь наш двор опустошили».

И сказал ей Лемминкейнен:
«Мать родная, дорогая!
Ты забудь теперь про горе,
Прогони свои печали.
Я избу тебе поставлю,
Вновь построю я получше,
И пойду тогда в Похьолу,
Уничтожу племя Лемпо».

Лемминкейнену мать молвит,
Говорит слова такие:
«Долго, сын, ты оставался,
Долго, Кауко, ты прожил
В отдаленных этих странах,
У чужих дверей скитался,
На мысочке безымянном,
Там на острове далеком».

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Хорошо мне жить там было
И играть весьма приятно:
Там краснеются деревья,
Там поляны голубые,
Там серебряные елки,
Золотистые цветочки;
Там из меду были горы,
Из яиц куриных скалы;
Мед стекал по веткам сосен,
Молоко текло из елей,
По углам лилося масло,
По жердям стекало пиво.

Хорошо мне жить там было,
Оставаться там приятно;
Только плохо мне пришлося,
Проживать там неудобно:
Стали там за дев бояться,
Будто женщины все эти,
Эти жалкие бедняги,
Весь дрянной народец этот,
От меня терпели что-то,
Будто ночью я ходил к ним.
От девиц я только бегал,
Дочерей лишь я боялся:
Вот как волк свиней боится,
Иль как кур боится ястреб».