Карело-Финский эпос Калевала руна 26

вторая поездка лемминкейнена в похьолу.

Ахти жил у мыса Кауко,
Там на острове при бухте,
Он распахивал там поле,
Бороздил свои поляны.
Было тонко ухо Ахти,
Слух имел он очень острый.


От деревни шум он слышит,
Слышит топот по прибрежью,
По льду гладкому стучанье,
Слышит стук саней в поляне.
Мысль в уме его возникла,
В голове его запала:
Свадьбу празднуют в Похьоле,
Там народ пирует тайно.


И поник он головою,
Кудри черные упали,
Кровь со злости опустил он
С бледных щек своих пониже,
Бороздить тотчас оставил,
Перестал пахать средь поля,
Поднялся с земли на лошадь
И поехал прямо к дому,
Прямо к матери любимой
И приблизился к старухе.

И, придя, сказал он старой,
Так, пришедши, он промолвил:
«Мать, ты милая старушка!
Дай поесть мне поскорее,
Чтобы алчущий наелся,
Чтобы голод утолил я;
Затопи с тем вместе баню,
Приготовь скорей купанье,
Где б я мог омыть все тело
И предстать в красе героя».

Лемминкейнена мать тотчас
Пищу быстро собирает,
Чтобы алчущий наелся,
Чтобы жажду утолил он,
А пока готовит баню,
Сыну делает купанье.
И веселый Лемминкейнен
Съел поспешно эту пищу,
Поспешил потом он в баню
И отправился купаться;
Там-то вымылся тот зяблик,
Чистил тело подорожник,
Голова, как лен, белела,
И блестела ярко шея.

Он пришел с купанья в избу,
Говорит слова такие:
«Мать, ты милая старушка!
Ты пойди в чулан на гору,
Вынь прекрасную рубашку,
Принеси кафтан покрепче,
Чтоб в него я мог одеться,
Возложить его на тело».

Мать спросила его прежде,
Начала расспрос хозяйка:
«Ты куда идешь, сыночек,
На охоту ли за рысью,
Или взять ты хочешь лося,
Иль стрелять ты будешь белок?»


Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Дорогая, мать родная!
Не хочу идти за рысью,
Не хочу принесть я лося
И стрелять не буду белок;
Я иду на пир Похьолы,
На ту тайную пирушку,
Дай получше мне рубашку,
Принеси кафтан покрепче,
Чтоб надеть его на свадьбу
И носить там на пирушке!»

Мать же сыну запрещает,
И жена не позволяет,
Обе дочери творенья,
Три рожденные природой,
Чтоб не ехал Лемминкейнен,
Чтоб не шел на пир Похьолы.

Так мать сыну говорила,
Так дитяти та старуха:
«Не ходи, сыночек милый,
Мой сыночек, милый Кауко,
Не ходи на пир Похьолы,
На большую ту пирушку:
Ведь тебя туда не звали
И нисколько не желали».

Но веселый Лемминкейнен
Говорит слова такие:
«Лишь плохой идет по зову,
Молодец идет без зова;
У меня есть приглашенье
И всегда есть понужденье:
Меч мой с огненным железом,
Мой клинок, что мечет искры».

Лемминкейнена мать все же
Удержать при доме хочет:
«Не ходи ты, мой сыночек,
Не ходи на пир Похьолы;
Ведь на улицах лишь ужас,
Чудеса ведь на дороге:
Трижды смерть грозит там мужу,
Трижды там грозит погибель».

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Смерть повсюду видит старый
И везде ему погибель.
Муж нигде не побоится
И не будет так опаслив.
Но пусть будет, как кто хочет:
Ты скажи-ка, дай послушать,
Что за первая погибель,
И последняя какая?»

Лемминкейнену мать молвит,
Отвечает так старуха:
«Я скажу тебе по правде,
А не так, как ты желаешь:
Вот где первая погибель,
Из погибелей всех прежде.
Мало ты пройдешь отсюда,
День один всего проедешь,
Встретишь огненную реку
На пути среди дороги;
В ней кипит огнем пучина
И горит скала в пучине;
На скале той холм пылает,
На холме орел пылает,
Ночью он все зубы точит,
Днем навастривает когти
На чужих, коль кто подходит,
На людей, кто будет близко».

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Пусть от этого мрут бабы,
Но не это смерть героям.
Знаю я на это средство
И сумею обойтися:
Чародейством я устрою
Из ольхи с конем героя,
Чтоб со мною ехал рядом,
Впереди меня скакал бы.
Сам же я тотчас же уткой
Быстро в волны погружуся
Под орлиными когтями,
Под когтями этой птицы.
Дорогая, мать родная!
Ты скажи вторую гибель».

Лемминкейнену мать молвит:
«Вот тебе вторая гибель:
Ты проедешься немного
И в теченье дня второго
Ров ты огненный увидишь.
Он лежит среди дороги,
Протянувшись и к востоку,
И на запад бесконечно.
Полон ров горячих камней,
Глыб он полон раскаленных;
Там уж сотни появлялись,
Там уж тысячи погибли,
Были сотни те с мечами,
Эти тысячи с конями».

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Не от этого смерть мужу,
Не от этого герою.
Знаю вещь одну на это
И исход себе найду я:
Превращу я снег в героя,
Изо льда устрою мужа,
Погоню его я в пламя
И вгоню в средину жара,
В ту пылающую баню,
С медным веником пойдет он;
Сам скользну я стороною,
Проскачу я через пламя;
Борода не обожжется,
Не сгорят нисколько кудри.
Дорогая, мать родная!
Ты скажи мне третью гибель».

Лемминкейнену мать молвит:
«Вот какая третья гибель:
Как еще ты часть проедешь.,
День еще в пути пробудешь,
Будешь в самом узком месте,
У ворот самой Похьолы —
Там блуждает волк во мраке,
В темноте медведь там бродит
У ворот на той Похьоле,
Там на самом узком месте.
Там поедены уж сотни,
Сгибли тысячи героев.
Отчего ж тебя не съесть бы,
С беззащитным не покончить?»

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Можно там сожрать ягненка,
Разорвать его на части,
А не мужа, хоть плохого,
Иль хоть слабого героя;
А на мне надет ведь пояс
И на мне застежка мужа;
Я ношу героев пряжку,
Чтоб успешно мог избегнуть
От той пасти злого волка,
От чудовища Унтамо.

Знаю, как пойти мне к волку,
Знаю средство на медведя:
Колдовством узду на волка,
На медведя цепь надену,
Рассеку его я сечкой,
Раскрошу я на кусочки,
И тогда пойду свободно
И свою дорогу кончу».

Лемминкейнену мать молвит:
«Не конец еще и это:
Это ты найдешь в дороге,
Чудеса в пути большие,
Три тех ужаса найдешь ты,
Три погибели для мужа,
Но когда туда достигнешь,
Чудеса найдешь похуже.
Лишь пройдешь еще немного,
Подойдешь к двору Похьолы —
Частокол там из железа,
Там вокруг из стали стены,
От земли идут до неба
И к земле идут от неба,
И стоят, как колья, копья,
Оплетенные змеями;
Вместо прутьев там ехидны
Да лишь ящерицы в копьях,
И играют там хвостами
Да шипят все головами,
Воздух сипло оглашают,
Держат головы наружу.

На земле простерлись змеи,
Растянулися ехидны,
Вверх подняв язык шипящий,
А хвосты внизу качают.
Но одна, что всех страшнее,
Залегла у входа прямо,
Подлинней она, чем балка,
Перекладины потолще,
Языком шипит высоко,
Пасть раскрыла, угрожая
Не кому-нибудь другому,
Одному тебе, несчастный».

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Так пусть дети умирают,
Но не это смерть героя.
Колдовством огонь уйму я,
Утомить сумею пламя,
Змей сгоню я чародейством,
Отгоню ехидн оттуда.
Пропахал же я ведь прежде
Поле, полное змеями,
И с ехиднами поляну;
С непокрытыми руками
Змей держал я просто пальцем
И рукой держал ехидну;
Змей десяток убивал я
И ехидн до сотни черных;
Кровь змеиная осталась,
Жир ехидны здесь на пальцах.
Пропаду не так-то скоро,
Никогда я не ввалюся,
Как кусочек, в зев змеиный,
В зубы злобные ехидны.
Сам давить дрянных я буду,
Растопчу я этих скверных,
Загоню я змей, колдуя,
Прогоню ехидн с дороги,
Я пройду двором Похьолы
И войду в избу свободно».

Лемминкейнену мать молвит:
«Не ходи ты, мой сыночек,
Не ходи в избу Похьолы,
В то жилище Сариолы!
Там герои все в оружье,
Опоясаны мечами,
От питья хмельного шумны
И озлоблены от пьянства:
Заколдуют там бедняжку
На концах мечей огнистых.
Посильней тебя убиты,
Похрабрей от чар погибли».

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Ведь уж я и прежде пожил
В этих избах на Похьоле.
Не со мной лапландцу сладить,
Не побьет меня турьянец —
Сам лапландцев заколдую,
Сам побью я там турьянцев,
Расколю в куски их плечи,
Продырявлю подбородки,
Распорю рубашки ворот,
Грудь разрежу на кусочки».

Лемминкейнену мать молвит:
«О несчастный мой сыночек!
Ты все думаешь, как прежде,
И все хвастаешься прежним.
Ты, конечно, долго пробыл
В этих избах на Похьоле,
Весь ты был в дремотных волнах,
В волнах, травами покрытых,
Побывал в пучине темной,
Там упал с теченьем книзу,
Посмотрел реку Туони
И поток измерил Маны.
Был бы там и посегодня
Ты без матери несчастной.

Ты послушай, что скажу я,
Ты пойдешь в Похьолу, к избам —
Там все колья на пригорке,
Огорожен двор столбами
И по черепу на каждом.
Лишь один пока не занят,
Для того, чтобы на этом
Голова твоя сидела».

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Пусть глупцы на это смотрят
И бездельники боятся
Лет пяти, шести в сраженьях,
Даже лет семи военных;
Но герои не боятся
И нисколько не страшатся.
Дай военную рубашку,
Принеси вооруженье,
Подниму я меч отцовский,
Посмотрю клинок я старца;
Долго он лежал холодный,
Долго был он в темном месте,
Много плакал постоянно,
Тосковал, без дела лежа».

Взял военную рубашку,
Взял все старое оружье,
Взял клинок отцовский, верный,
Взял он старцеву секиру,
Острием ударил об пол,
В потолок концом ударил,
И качнул клинок рукою,
Как черемушную ветку
Иль растущий можжевельник.

И промолвил Лемминкейнен:
«Ну, найдется ль кто в Похьоле,
На пространстве Сариолы,
Кто б свой меч померил с этим,
Посмотрел бы на клинок мой?»

Со стены он лук снимает,
Лук с гвоздя снимает крепкий,
Говорит слова такие
И такие молвит речи:
«Назову того героем
И того признаю мужем,
Кто мой лук согнуть сумеет,
Тетиву на нем натянет
Там в жилищах на Похьоле,
На пространстве Сариолы».

Вот веселый Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели,
Взял военную рубашку,
Он надел вооруженье
И служителю промолвил,
Говорит слова такие:
«Ты, мой купленный служитель,
Мне доставшийся за деньги!
Снаряди скорее лошадь,
Снаряди коня для битвы,
Чтоб я мог на пир поехать,
К стае Лемпо на пирушку».

И послушный приказанью,
Раб пошел на двор поспешно,
Он ретивую запряг там,
Красно-пламенную лошадь,
И, пришедши, так промолвил:
«Я исполнил приказанье
И лошадку приготовил,
Конь стоит уже в запряжке».

Лемминкейнену уж время
И в дорогу отправляться,
Двинул правой, двинул левой,
Так что жилы натянулись,
И пошел, как думал раньше.,
Вышел смело, без боязни.

Сыну мать совет давала,
Так дитяти та старуха
У дверей, у самой балки,
У сиденья, возле печки:
«Мой единственный сыночек,
Ты, дитя, моя опора!
Поспешаешь на пирушку
И придешь, куда ты хочешь.
Пей ты кружку в половину,
Пей ты чашку до средины,
Половину же похуже
Дай тому, кто там похуже:
В чашке черви копошатся,
Там на дне сосуда змеи!»

И еще сказала сыну,
Наставление дитяти
На последней части поля,
На околице в воротах:
«Поспешаешь на пирушку
И придешь, куда ты хочешь.
Ты сиди на полсиденье,
Занимай полполовицы,
Половину же похуже
Дай тому, кто там похуже.
Только так ты будешь мужем,
Будешь истинным героем,
Чтоб пройти тебе толпою,
Чтоб пройти при ихней речи,
Чрез толпу героев сильных,
Через множество бесстрашных».

Поспешает Лемминкейнен,
Чтобы сесть скорее в сани;
Он коня кнутом ударил,
Бьет его жемчужной плеткой,
И летит оттуда лошадь,
Шумно вдаль несет героя.

Лишь немного он отъехал,
Лишь часочек он проехал,
Глухарей увидел стаю:
Поднялася стая кверху,
Отлетели быстро птицы
Перед лошадью ретивой.

Перьев несколько осталось
Из их крыльев на дороге.
Поднял перья Лемминкейнен
И в карман себе запрятал,
Он не знал, что статься может,
Что случится на дороге:
Все ведь может пригодиться,
При нужде всему есть место.
Чуть подальше он проехал,
Лишь частичку той дороги,
Конь зафыркал средь дороги,
Испугался вислоухий.

Сам веселым Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели,
Поднялся повыше в санках
И, вперед нагнувшись, смотрит;
Вот, как мать и говорила,
Как старуха утверждала:
Перед ним река пылает,
Пред конем среди дороги
Водопад горит в потоке,
Средь него скала пылает,
На скале пылает холмик,
А на нем орел горящий
Изрыгает пламя горлом,
Так и бьет огонь из глотки,
Пышут огненные перья,
Мечут огненные искры.

Увидал вдали он Кауко,
Лемминкейнену промолвил:
«Ты куда стремишься, Кауко,
Держишь путь свой, Лемминкейнен?»

Отвечает Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Еду я на пир Похьолы,
Там на тайную пирушку.
Повернись, орел, немного,
Отойди чуть-чуть с дороги,
Дай ты путнику дорогу,
Лемминкейнену тем боле;
Пусть он тронется сторонкой,
Пусть он краешком проедет».

Так орел ему ответил,
Крикнул огненною глоткой:
«Дам я путнику дорогу,
Лемминкейнену тем боле:
Пусть пройдет моею глоткой,
Пусть по горлу погуляет;
Вот куда тебе дорога,
Ты туда идти и должен;
Долгий пир там приглашенным,
Бесконечное безделье».

Мало думал Лемминкейнен,
Озаботился не очень.
Он в карман поспешно лезет,
В кошельке своем он ищет,
Вынул найденные перья
И поспешно их в комочки ,
Трет обеими руками.
Между пальцами потер их —
Глухарей возникло стадо,
Стая рябчиков явилась;
Он орлу их в глотку бросил,
В пасть ему, как корм, направил,
Кинул в огненное горло,
В зубы огненной той птицы;
Так отправился оттуда,
В первый день освободился.


Он коня кнутом ударил,
Хлопнул плеткою жемчужной,
Конь бежит оттуда прямо,
Скачет дальше жеребенок.

Вот немного он проехал,
Лишь частичку той дороги,
Снова лошадь испугалась,
Заржала и стала снова.

Поднялся он на сиденье
И, вперед нагнувшись, смотрит,
Вот, как мать и говорила,
Как старуха утверждала:
Перед ним пылает пропасть,
И как раз среди дороги,
Широко лежит к востоку,
Без конца идет на запад,
Вся полна горящих камней,
Глыб огромных раскаленных.

Мало думал Лемминкейнен,
Обратился к Укко с просьбой:
«Укко, ты мой бог высокий,
Дорогой отец небесный!
Ты от севера дай тучу,
Дай от запада другую.
Третью ты пошли с востока,
Также с северо-востока,
И ударь ты их краями,
Пустоту меж них наполни,
Пусть пойдет здесь снег саженный,
Снег с копье величиною
На горящие каменья,
На пылающие глыбы».

Укко, этот бог высокий,
Укко, тот отец небесный,
Дал от севера он тучу,
Дал от запада другую,
Третью тучу дал с востока,
Также с северо-востока,
Их ударил друг о друга,
Пустоту меж них наполнил,
Посылает снег с дубину,
В вышину копья снег сеет
На горящие каменья,
На пылающие глыбы:
Озерцо из снега вышло,
А на нем катятся волны.

Чародейством Лемминкейнен
Ледяной там мост устроил,
Через озеро со снегом,
С одного конца к другому.
На второй день он уходит
От опасности свободным.

Он коня кнутом ударил,
Хлопнул плеткою жемчужной;
Быстро едет конь оттуда,
Мчится дальше по дороге.
Милю едет, и другую,
Едет так еще немного,
Стал внезапно конь недвижим,
Точно вкопанный, на месте.

Сам веселый Лемминкейнен
Соскочил с саней и смотрит:
Волк стоит как раз при входе,
Там медведь стоит в проходе,
В самом въезде на Похьолу
И как раз в конце проезда.

Тут веселый Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели,
Сам в карман рукою лезет,
Ищет быстро в том мешочке,
Вынимает шерсть овечью,
Быстро трет ее в комочки,
Трет обеими руками,
Растирает между пальцев.
Только раз он в руки дует —
И овец из рук пускает,
Стадо целое ягняток,
Много козликов веселых.
Тотчас волк к стадам стремится,
Их ловить медведь помчался.
Сам веселый Лемминкейнен
Скачет дальше по дороге.

Лишь немного поотъехал,
Прибыл он на двор Похьолы;
Из железа там ограда
И забор из стали сделан.
Тот забор в земле сто сажен,
Сажен тысячу до неба;
Копья были там столбами,
Змеи в них переплелися,
Вкруг ехидны обернулись,
Связкой ящерицы были,
И хвосты у них висели,
С свистом головы шипели,
Черепа вверху качались,
А хвосты мотались снизу.

Тут веселый Лемминкейнен
Призадумываться начал.
«Это, как мне мать сказала,
Как старушка мне твердила:
Это здесь забор тот самый,
От земли идет до неба;
Глубоко ползут ехидны,
А забор еще поглубже,
Высоко летают птицы,
А забор еще повыше».

Все же вышел Лемминкейнен
Из беды и затрудненья:
Тотчас вынул нож из ножен,
Вынул страшное железо,
Колет яростно ограду,
Разломал ее в кусочки,
Расколол забор железный,
Ту змеиную ограду.
Пять жердей ее ломает,
Семь шестов ее высоких,
Сам потом поехал дальше,
К воротам жилищ Похьолы.

На пути змея лежала,
Поперек дороги самой;
Подлинней она, чем балка,
Всякой притолки потолще;
Сотню глаз змея имела,
И жал тысячу ехидна;
Шириной глаза с решета,
А язык с копье длиною,
Как зубцы у грабель — зубы,
Шириной спина в семь лодок.
Не посмел тут Леммиикейнеи
Проезжать прямой дорогой
Мимо той змеи стоглазой,
Мимо тысячеязычной.

И промолвил Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Ты, подземная ползунья,
Черный ты червяк Туони,
Ты, что ползаешь в колосьях
И в корнях растений Лемпо,
Извиваешься по дерну
И ползешь в корнях деревьев!
Кто же выслал из колосьев,
Кто тебя с корней растений,
Чтобы здесь могла ты ползать,
По дороге извиваться?
Кто твой зев высоко поднял,
Кто тебе дал приказанье,
Чтоб ты голову вздымала
И хвостом бы управлялась?
Это мать твоя, отец твой,
Иль, быть может, брат старейший,
Иль сестра твоя меньшая,
Или кто другой из рода?

Зев закрой, главой поникни
И язык сокрой свой легкий,
Свейся клубом совершенно,
Ты в один клубок свернися,
Ты оставь мне полдороги,
Пропусти скитальца дальше!
Иль уйди совсем с дороги,
Уходи ты, злая, в вереск,
Удались в сухой кустарник,
Удались, во мху сокройся,
Уходи, как клочок шерсти
И как стружка от осины.
Головой в траву уткнися,
Устреми ее на холмик,
В торфе лишь твое жилище
И убежище под дерном;
Если голову поднимешь,
Разобьет ее там Укко
Закаленною стрелою,
Там железным страшным градом».
Так промолвил Лемминкейнен.
Не послушалась ехидна,
Все шипит ужасным жалом,
Высоко сипит, поднявшись,
Угрожает страшным зевом
Голове Каукомьели.

И промолвил Лемминкейнен
Слово древности глубокой,
Что он слышал от старухи,
Что от матери узнал он.
Так промолвил Лемминкейнен,
Молодец Каукомьели:
«Если ж то тебе не страшно,
И отсюда не уйдешь ты —
Так своей болезнью вспухнешь
И раздуешься от боли,
Ты растрескаешься, злая,
На три части ты, дрянная,
Если мать твою найду я,
Отыщу твою старуху.
Знаю я начало толстой,
Знаю изверга рожденье:
Сюойятер твоя родная,
Мать твоя была из моря,
Сюойятер плевала в воду
И слюну пускала в волны,
Укачал слюну ту ветер,
Убаюкало теченье.
Шесть годов она качалась,
Всех семь лет она носилась
На хребте блестящем моря,
На вздымающихся волнах.
Там вода слюну тянула,
Ей давало гибкость солнце,
И потом прибой отбросил,
Волны к берегу погнали.
Вот три дочери творенья
Вышли к берегу морскому,
К краю шумного теченья,
И слюну там увидали;
Так они сказали слово:
«Из слюны что может выйти,
Если ей творец даст душу
И глаза он ей дарует?»

Услыхал творец те речи,
Говорит слова такие:
«Только дрянь из дряни выйдет,
Из дурных отбросков злое,
Если я вложу в них душу,
Если им глаза дарую».

Услыхал ту речь Хииси,
Он готов к дурному делу;
Приступил он сам к созданью,
Даровал слюне он душу,
Той, что скверная бросала,
Что выплевывала злая,
Из слюны змея явилась,
Вышла черная ехидна.

Из чего ей жизнь досталась?
Из углей, из груд Хииси.
Из чего явилось сердце?
Мать дала свое ей сердце.
Из чего мозги ехидны?
Из морской кипучей пены.
Чувства изверга откуда?
Из пучины водопада.
Голова дрянной откуда?
Из зерна боба явилась.
Из чего глаза ехидны?
Из зерна льняного Лемпо.
Уши изверга откуда?
Из листов березы Лемпо.
Из чего же рот явился?
Сюойятер дала ей петлю.
Из чего язык ехидны?
Дал копье ей Кейтолайнен .
Что такое зуб ехидны?
Ячменя Туони усик.
Что такое десны злобной?
Десны девы бога смерти.

А спина змеи ужасной?
То — печной ухват Хииси.
Хвост откуда появился?
Из косы у домового.
Из чего ехидны чрево?
То бог смерти дал свой пояс.

Вот твое происхожденье,
Вот, змея, твоя украса,
Ты, подземная ползунья,
Цветом ты, как цвет Туони,
Цвет земли и цвет пустыни,
Точно цвет воздушной тучи!
Ты уйди скорей с дороги
Перед едущим героем,
Дай мне, путнику, дорогу.
Лемминкейнена пусти ты,
Едет он на пир Похьолы,
На прекрасную пирушку».

Вот свивается ехидна,
Та стоглазая сползает,
Лезет толстая ехидна,
По другой ползет дороге;
Мог пройти свободно путник,
Лемминкейнен мог проехать.
Едет он на пир Похьолы,
На ту тайную пирушку.

Кейтолайнен, Кейто — один из злых духов.