эпос калевала руна 21

Карело-Финский эпос Калевала руна 21

свадебное пиршество.

Вот хозяйка на Похьоле,
Та старуха в Сариоле,
Не была под кровлей дома,
Занята была работой;
Слышит хлопанье с болота,
Слышит шум саней по брегу.
Взоры бросила на запад,
Повернула взор на солнце,
Пообдумала и мыслит:
«Что за люди появились
Там по берегу? О горе!
Неужели это войско?»

И подходит к месту ближе,
Рассмотреть поближе хочет.
Было то совсем не войско:
Молодцов толпа большая,
Зять в толпе той находился,
Посреди людей хороших.

И хозяйка на Похьоле,
Та старуха в Сариоле,
Только зятя увидала,
Говорит слова такие:
«А я думала, что буря
Кучу дров там повалила,
Что бушует берег моря,
Что шумит песок прибрежный!
Подошла я к месту ближе,
Рассмотреть, что там, хотела:
То не буря там шумела,
Не дрова валились книзу,
Не бушует берег моря,
Не шумит песок прибрежный —
Это зять с людьми своими,
Сотни две мужей подходят.

Как я зятя увидала,
Как в толпе мужей узнала?
Он в толпе всегда заметен,
Как черемуха в лесочке,
Точно дуб в зеленой роще,
Точно месяц в звездной куче.

Лошадь зятя вороная,
Словно жадный волк, та лошадь,
Точно ворон на добыче,
Точно жаворонок реет;
Шесть златых щебечут птичек
На дуге его согнутой,
Голубых семь птичек вместе
Там трещат в ремнях запряжки».

Шум на улице поднялся,
Треск оглобель по дороге:
Зять на двор въезжает быстро,
И толпа стремится к дому;
Зять стоит средь провожатых,
Посреди людей хороших,
Стал, вперед не выдвигаясь
И назад не подаваясь.

«Ну вы, дети и герои,
Ну вы, длинные, спешите,
Вы супонь скорей берите
И ремни освободите,
Опустите вы оглобли
И скорей встречайте зятя!»

Быстро конь бежит у зятя,
Сани пестрые промчал он
По двору большому тестя.
И промолвила хозяйка:
«Мною нанятый служитель,
Ты слуга в деревне лучший!
Ты прими коня у зятя,
Белолобого избавь ты
От шлеи, богатой медью,
Светлым оловом покрытой,
От ремней цены высокой,
От дуги его ветельной;
Отведи ты лошадь зятя,
Отведи ты осторожно
На ремнях, сребром богатых,
И на поводе из шелку,
Отведи на мягкий выгон,
На равнины, на поляны,
На поля снегов бесшумных,
В ту страну с молочным цветом.

Напои ты лошадь зятя,
Где в источнике ближайшем
Влага весело струится
И бежит, как простокваша,
У златых корней сосновых,
У корней тенистой ели.


Накорми ты лошадь зятя
Из станка златого резкой
И из медного корыта
Ячменем, зерном отборным;
Яровой свари пшеницы,
Яровой корми ты рожью.

Отведи ты лошадь зятя,
Отведи ты к яслям лучшим,
На возвышенное место,
К загородке самой задней;
Привяжи ты лошадь зятя
К золотым и крепким кольцам
И к крюкам, что из железа,
Привяжи к столбу с прожилкой;
Положи коню ты зятя
Там с овсом одно корыто,
А другое с свежим сеном,
Третье дай ему с мякиной.

И почисть ты лошадь зятя
Тольк щеткой рыбьей кости,
Чтобы волосы не лезли,
Чтобы хвост испорчен не был;
И покрой ты лошадь зятя
Серебристым покрывалом,
Златотканою попоной,
Тем сукном, богатым медью.

Вы же, мальчики-цыплята,
Зятя в горницу ведите
С непокрытой головою
И с руками без перчаток!
Посмотреть бы я хотела,
Не пройдет ли зять в покои,
Там дверей не поснимавши,
Косяков не отодвинув,
Перекладин не поднявши,
Не понизивши порога,
Не сломав углов меж стенок
И не сдвинув с места балок?

Не проходит зять в покои,
Не пройдет златой в жилище,
Там дверей не поснимавши,
Косяков не отодвинув,
Перекладин не поднявши,
Не понизивши порога,
Не сломав углов меж стенок
И не сдвинув с места балок:
Зять ведь на голову больше,
На длину ушей повыше.

Перекладины подняли,
Чтоб он шапкой не цеплялся;
Опустили вниз порожек,
Чтоб каблук он свой на портил,
Косяки раздали шире,
Сняли вовсе дверь входную,
Как подходит зять поближе,
Как приблизился он бравый.

Слава богу, наконец то
Зять пошел туда и покои!
Я бы п горницу взглянула,
Осмотрела б быстрым взором:
Может, там столы не мыты,
Может, лавки не потерты,
Чисто ль вычищены планки,
Доски выскребены ль чисто?

Я взглянула прямо в избу:
Не могу совсем узнать я,
Из каких она деревьев,
Из каких деревьев крыша
И откуда взяты стены,
Где сколочены так планки?

Все края ежовой кости,
Все низы оленьей кости.
Двери — кости росомахи,
Косячки — ягнячьей кости.

Все из яблони стропила
С свилеватыми столбами,
Вижу лилии у печки,
Папоротник там у крыши.

Все железные скамейки,
Пол из планочек немецких,
Все столы блестят от злата,
Пол покрыт ковром из шелку.

Печка сделана из меди,
Весь очаг из твердых камней,
Валуны на крышке печи,
А задвижки — дуб Калевы».

Вот жених в покои входит,
Поспешает он в жилище,
Говорит слова такие:
«Боже! Ты пошли здоровья
Под прославленную кровлю,
В это славное жилище!»

И ответила хозяйка:
«Будь и ты здоров, явившись
В эту маленькую избу,
В эту низкую постройку,
Здесь в еловое жилище,
К нам в сосновое строенье.

Эй ты, девочка-служанка,
Ты, наймычка из деревни!
Принеси огня на корке,
На конце сосновой щепки,
Чтоб я зятя посмотрела,
Жениху в глаза взглянула:
Сини те глаза иль серы,
Или белы, как льняные?»

Принесла огня девчонка,
Та наймычка из деревни,
На бересте принесла ей,
На конце сосновой щепки.


«Нет! Шумит огонь на корке,
Дым пошел дегтярный, черный:
Задымил глаза он зятю,
Цвет лица он сделал черным.
Принеси огня на свечке,
На свече из воску, белой».

Принесла огня девчонка,
Та наймычка из деревни,
Принесла на длинной свечке,
На свече из воску, белой.

Заблестел дымок от воску,
Засиял огонь от свечки,
Осветил он очи зятя,
Заблестели зятя щеки.


«Я узнала очи зятя:
Не красны они, не сини
И не белы, как льняные,
А блестят, как пена моря,
Как фиалка моря, серы,
Как цветок, они прекрасны!

Ну вы, мальчики-цыплята!
Моего ведите зятя
На высокое сиденье,
На возвышенное место,
К голубой стене спиною,
Головой же поверните
На гостей, на красный столик,
Грудью к шуму всех сидящих!»

И хозяйка угощает,
И поит гостей, и кормит;
Кормит их прекрасным маслом,
Кормит мягкими комками,
Всех гостей кормила званых,
Больше ж всех кормила зятя.

Уж разложена там семга
Возле жареной свинины,
Так полна была посуда,
Что края едва держали,
В угощенье приглашенным,
А для зятя — прежде прочих.

И хозяйка на Похьоле
Молвит: «Девочка-малютка!
Принеси-ка пива в кружках,
В кружках тех с двумя ушками,
Всем гостям здесь приглашенным,
А для зятя прежде прочих».

Принесла девчонка кружку,
Та служанка нанятая,
Чтоб кругом ходила кружка,
С пивом спелым чтоб гуляла,
Чтоб с бород там хмель струился,
Пена белая стекала
У гостей всех приглашенных,
А чтоб прежде всех у зятя.

Чт ж тогда случилось с пивом,
Что поспевшее сказало,
Как к певцу оно попало,
К знаменитому поближе,
К Вейнемейнену седому,
Охранителю напевов.
Что богат искусством пенья,
Всех сильнее в заклинаньях?

Взял он пиво прежде прочих,
Говорит слова такие:
«Пиво, славный ты напиток!
Да не пьют тебя в молчанье:
Возбуди мужей ты к песне,
Пусть поют уста златые;
Пусть хозяева дивятся,
А не то хозяйка молвит:
«Что-то песни уж завяли,
Языки уж притупились?
Дурно пиво я сварила,
Налила питья плохого,
Что певцы не запевают,
Не похвалятся напевом,
Не шумят златые гости
И кукушка не ликует».

Кто ж начать здесь должен песни,
Чей язык звучать здесь должен,
На большом пиру Похьолы,
На пирушке Слриолы?
Не поет ведь здесь скамейка
Без людей, на нем сидящих,
Не звучит здесь пол в покоях
Без людей, на нем ходящих,
Здесь окно не веселится
Без хозяев у окошка,
Не шумит здесь стол краями
Без людей, за ним сидящих,
Не гудит окно для дыма
Без людей, внутри живущих».

На полу уселся мальчик,
На печной скамье мальчишка,
И сказал тот мальчик с полу,
С той печной скамьи ребенок:
«Я вот мал и юн годами,
Я и слаб и тонок телом,
Но пусть будет по желанью:
Не поют ведь те, кто толще,
Мужи сильные не молвят,
Не хотят здесь веселиться.
Я спою, худой мальчишка,
Я спою, ребенок тощий,
Хоть мое и худо тело
И совсем без жира бедра,
Чтобы вечер был веселым,
Чтоб почтен был день прекрасный».

На печи лежал там старый,
Говорит слова такие:
«Не должны петь песен дети,
Лопотать пустые вещи:
Много лжи в ребячьих песнях,
Песни девушек без правды.
Пусть споет премудрый песню,
Тот, чье место на скамейке».

И сказал тут Вейнемейнен,
Так промолвил слово старец:
«Есть ли кто из молодежи
В высокочестном народе,
Кто б сложил с рукою руку,
Положил бы их друг к дружке
И потом бы начал пенье,
Пенье радостное поднял,
Чтобы день наш был веселым,
Чтобы вечер был прославлен?»

Говорит на печке старый:
«Никогда здесь не слыхали,
Не слыхали, не видали,
Никогда, ни в кое время,
Чтобы был певец получше
И мудрее заклинатель,
Чем был я, как лепетал я,
Как ребенком пел я часто
У широкого залива,
На полях шумел, бывало,
Как взывал в сосновом лесе,
Говорил в густых я рощах.

Силен, славен был мой голос
И напевы превосходны;
И текли они, как реки,
Как поток воды, шумели,
И скользили, точно лыжи,
Точно парусный кораблик,-
Тяжело теперь промолвить,
Тяжелей еще услышать,
Что надорван сильный голос,
Что поник мой голос милый.
На реку уж не похож он,
Он, как грабли между пнями,
Как сосна на снежном поле,
На земле песчаной сани,
На сухих каменьях лодка».

Молвил старый Вейнемейнен,
Говорит слова такие:
«Коль не явится другой кто,
Чтобы петь со мною вместе,
То один уж петь я стану,
И один спою я песни.
Я певцом уж так был создан,
Так певцом я и родился,
Не спрошу я у другого
Ни пути, ни цели песен».

Старый, верный Вейнемейнен,
Пенья вечная опора,
Начал радостное дело,
Исполненье песнопенья:
Раздалася песнь веселья,
Слово мощно загремело.

Начал старый Вейнемейнен,
Пел и дал услышать мудрость;
Знал он много слов хороших,
Ведал много дивных песен
Больше, чем у скал каменьев,
Чем цветов в воде цветущей.

И запел тут Вейиемейиен.
Пел он вечеру на радость,
Чтобы женщины смеялись,
Чтоб мужчины веселились,
Чтобы слушали, дивились
Вейнемейнена напевам.
И дивились те, кто слушал,
Кто ничем там не был занят.

Молвил старый Вейнемейнен,
Он сказал, окончив пенье:
«Я певец не знаменитый,
Я не важный заклинатель,
Не могу пропеть я много,
И мое уменье слабо.
Если б петь хотел создатель,
Говорить слова устами,
Он бы мощные пел песни,
Молвил грозные заклятья.

Обратил бы в мед он море,
А песок — в горох красивый,
Хрящ морской — в хороший солод,
Солью стали б камни моря,
Хлебородной почвой — рощи,
Темный лес — пшеничным полем,
Горы — были б пирогами,
Стали б яицами камни.

Он бы пел и заклинал бы,
Говорил бы он и молвил,
На дворе здесь заклинал бы,
Мог бы в хлев коров наделать,
В стойла много пестролобых,
В поле множество молочных,
Сотни с выменем обильным,
Дал бы тысячу рогатых.

Он бы пел и заклинал бы,
Говорил и сотворил бы
Для хозяина мех рысий,
На кафтан сукно хозяйке,
Башмачки для ихней дочки,
Сыну — красную рубашку.

Посылай всегда, о боже,
Сделай, праведный создатель,
Чтоб всегда здесь поживали,
Чтобы так довольны были,
Как теперь в пиру Похьолы,
На пирушке Сариолы.
Пусть течет рекою пиво,
Пусть медовое польется
В этих горницах Похьолы,
По строеньям Сариолы,
Чтобы днем здесь распевали,
Вечерами мирно пели,
Здесь пока живет хозяин
И пока жива хозяйка.

Боже, дай им воздаянье,
Пусть они найдут награду!
У стола найдет хозяин,
А хозяюшка в амбаре,
Сыновья найдут в тенетах,
За станками сидя — дочки;
И на будущее лето
Пусть никто не пожалеет,
Что он был на этом пире,
Что сидел здесь на пирушке!»