Карело-Финский эпос Калевала руна 19

ильмаринен исполняет поручения лоухи.

Сам кузнец, тот Ильмаринен,
Вековечный тот кователь,
Скоро в горницу приходит,
Быстро входит он в жилище.


Мед был тотчас же предложен,
Сладкий сок был в кружке подан
Ильмаринену в покоях.
Так кузнец промолвил слово:
«Никогда в теченье жизни
И пока сияет месяц
До питья здесь не дотронусь,
Если деву не дадут мне,
Если дева не готова,
Та, которой ожидал я».


Молвит севера хозяйка,
Говорит слова такие:
«Ведь труда большого стоит
Та, которой ожидают.
В башмачок обует ножку
И другую точно так же,
Будет девушка готова
И просватана тобою,
Если поле змей ты вспашешь,
Если так его ты взрежешь,
Чтоб сошник не подвигался,
Плуг ничуть бы не качался.
Пропахал то поле Лемпо,
Взбороздил конем Хииси,
Сошником, богатым медью,
Плугом с огненным железом;
Половину мой сыночек
Недопаханной оставил».

Сам кователь Ильмаринен
К деве в горницу приходит,
Говорит слова такие:
«Дочка сумерек и ночи!
Помнишь ли былое время,
Как сковал для вас я Сампо,
Крышку пеструю украсил?
Ты клялась мне страшной клятвой
Перед знающим все богом,
Пред лицом его великим,
Мне дала обет великий,
Что пойдешь за добрым мужем,
Чтоб быть спутницею : жизни,
Быть мне курочкой любимой.
Мать тебя отдать не хочет,
Дочь не хочет мне доверить,
Если поле со змеями
Мною вспахано не будет».

Помогла ему невеста,
Подала совет девица:
«О кузнец ты, Ильмаринен,
Вековечный ты кователь!
Выкуй ты сошник из злата,
Серебром укрась прекрасным:
Поле с змеями ты вспашешь,
Взрежешь поле, где ехидны».

Тут кователь Ильмаринен
Положил в горнило злата,
Серебра туда прибавил
И сошник из них сработал,
Из железа обувь сделал,
Сделал поножи из меди,
Их надел себе на ноги,
И покрыл он ими икры;
Взял железную рубашку,
Пояс взял из лучшей стали
И железные перчатки,
Взял перчатки он из камня,
Сделал огненную лошадь;
Запрягает лошадь в упряжь —
И пошел пахать то поле,
Бороздить пошел он пашню.

Видит: головы вертятся,
Черепа шипят ужасно;
Говорит слова такие:
«Змеи, созданные богом!
Кто здесь поднял ваши пасти,
Кто вас выслал, кто устроил
Ваши головы так прямо,
Ваши шеи так высоко?
Уходите вы с дороги,
На жнивье идите, злые,
Вы скользите в чаще леса,
Уползайте змеи в травы.
Если ж вновь вы приползете,
Разобьет главы вам Укко,
Разобьет стальной стрелою
И железными комками».

Он пошел змеиной пашней,
Бороздил страну ехидны,
Поднял змей своей сохою
И ехидн своим он плугом,
И сказал, придя обратно:
«Я вспахал с змеями поле,
Взбороздил страну ехидны,
Поднял землю со змеями.
Ты отдай мне дочь, старуха,
Поручи мне дорогую».

Но хозяйка на Похьоле
Говорит слова такие:
«Лишь тогда отдам я дочку,
Поручу тебе тогда лишь,
Коль тобой медведь Туони,
Кровожадный волк Маналы
Будет схвачен в царстве мертвых,
В мрачной роще на Манале;
Сотни взять его хотели,
И никто не возвратился».

Сам кователь Ильмаринен
Входит в горницу девицы,
Говорит слова такие:
«Мне еще есть порученье:
Должен взять я волка Маны,
Взять медведя у Туони,
Должен взять я о царстве мертвых,
В мрачной роще на Манале».

Помогла ему невеста,
Подала совет девица:
«О кузнец ты, Ильмаринен,
Вековечный ты кователь!
Выкуй ты узду из стали,
Выкуй ты ремень железный,
Посреди воды на камне,
В бурной пене трех потоков,
И возьмешь того медведя,
Укротишь ты волка Маны».

И Кузнец, тот Ильмаринен,
Вековечный тот кователь,
Сделал там узду из стали,
Он сковал ремень железный,
Посреди воды на камне,
В бурной пене трех потоков.
Укрощать пошел животных,
Сам сказал слова такие:
«Терхенетер, дочь туманов!
Ты просей туманы ситом,
Ты рассыпь туманов тени,
Там, где ходят в роще звери,
Чтоб мой шаг им не был слышен,
Чтоб они не убежали!»

Обвязал он пасть у волка,
Он связал медведя цепью
На полянах у Туони,
Там внутри синевшей рощи,
И сказал, придя обратно:
«Ты отдай мне дочь, старуха:
Я принес тебе медведя,
Я связал в Манале волка».

Но хозяйна на Похьоле
Говорит слова такие:
«Эту уточку отдам я,
Эту птичку голубую,
Если щуку ты поймаешь,
Рыбу жирную доставишь
Из реки Туони черной,
Из глубоких вод Маналы;
Но тенет ты не поставишь,
Не потянешь в глуби невод.
Сотни там ловить ходили,
Ни один не возвратился».


Стал угрюмым Ильмаринен,
И в беде он очутился.
Входит в горницу девицы,
Говорит слова такие:
«Мне еще есть порученье,
И оно получше прежних:
Должен выловить я щуку,
Рыбу жирную доставить
Из реки Туони черной,
Из глубоких вод Маналы,
Но без невода, без сети,
Безо всяких инструментов».

Помогла ему невеста,
Подала совет девица:
«О кователь Ильмаринен,
Никогда не будь печальным!
Из огня орла ты выкуй,
Птицу пламенную сделай:
Он тебе поймает щуку,
Рыбу жирную потащит
Из реки Туони черной,
Из глубоких вод Маналы».

Сам кузнец, тот Ильмаринен,
Вековечный тот кователь,
Из огня орла устроил,
Птицу пламенную сделал,
Сделал пальцы из железа,
Из каленой стали когти,
Положил борты на крылья,
Сам взошел на эти крылья,
Сел он на спину у птицы,
На костях спины орлиной.


Так орла предупреждает,
Так советует он птице:
«О, орел ты мой любезный!
Ты лети, куда велю я,
В реку черную Туони,
В воды мрачные Маналы.
Ты схвати Туони щуку,
Рыбу жирную достань мне».

Полетел орел прекрасный,
Устремился всею силой,
Чтоб поймать большую щуку,
Рыбу с страшными зубами,
Из потока у Туони,
Из глубоких вод Маналы;
И одно крыло на волнах,
А другое в самом небе,
Бьет он по морю когтями,
Точит клюв он на утесах.

Вот подходит Ильмаринен,
Посмотреть идет кователь
В волны черные Туони,
А орел охраной служит.


И чудовище явилось,
Ильмаринена схватило;
Но орел хватает зверя,
Повернул его за шею,
Погрузил его глубоко
И забил в густую тину.

Поднялась Туони щука,
Из воды ползет собака;
Щука та не из огромных,
Вместе с тем и не из малых:
в две секиры язычище,
С рукоятку грабель зубы,
Пасть в широких три потока,
Шириной спина в семь лодок;
Проглотить героя хочет,
С Ильмариненом покончить.

Но орел спустился быстро,
Птица воздуха слетает;
Не из очень он великих,
Вместе с тем и не из малых:
Во сто сажен клюв длиною,
Зев отверстьем в шесть потоков,
И язык длиной в шесть копий,
На пять кос длиною когти.
Он стремится к страшной щуке,
К той проворной жирной рыбе,
Он бросается на рыбу,
Он спешит схватить когтями.

И огромнейшая щука,
Тот пловец проворный, жирный,
У орла зажала когти
В глубине воды блестящей.
Поднялся орел высоко,
Поднялся в свободный воздух,
Тащит когти он из тины,
По спине воды синевшей.

Полетал, остановился,
Попытаться снова хочет;
И одним ударил когтем
По плечу ужасной щуки,
Водяному псу по боку,
А другим ударил когтем
В гору крепкого железа,
По скале из твердой стали,
Отскочил от стали коготь,
От железного утеса;
Уж уходит в глуби щука,
Уж на дно воды стремится
Из когтей орла большого,
Из когтей огромной птицы;
На боках у ней отверстья,
На плечах большие щели.

Тут железными когтями
Снова бьет орел огромный,
Крылья пламенем блистают,
А глаза метают искры,
Он схватил когтями щуку.
Водяного пса сжимает,
Ту чешуйчатую рыбу,
Тащит чудище потоков
Из ужасной водном глуби,
По спине блестящей моря.

Так взята орлом могучим
Наконец, при третьем разе,
Щука злейшая Туони,
Тот пловец проворный, жирный,
Из потока царства мертвых,
Из глубоких вод Маналы.
И узнать нельзя бы воду
С чешуей огромной щуки,
И узнать нельзя бы воздух
От больших орлиных перьев.


Потащил орел когтями
Рыбу с твердой чешуею
На большие ветви дуба,
К ели с зеленью густою;
Начал пробовать он щуку:
Он прорезал брюхо рыбы
И прорвал ей грудь когтями,
Оторвал главу от тела.

И промолвил Ильмаринен:
«Ты, орел, негодный малый!
Что ж ты будешь за пернатый,
Что же будешь ты за птица,
Если рыбы уж отведал
И прорезал брюхо щуке,
Грудь прорвал ей совершенно,
Прокусил главу у рыбы!»

Но орел с железным когтем
Улетает быстро дальше,
Поднялся повыше в воздух,
На края широкой тучи;
Стонет небо, гнутся тучи,
Покривилась крыша неба,
Разломался лук при Укко,
На луне рога сломались.

Вот приносит Ильмаринен,
Сам кузнец, главу той щуки
Как подарок старой теще,
Говорит слова такие:
«Голова послужит эта
Стулом в горнице Похьолы».


Он сказал слова такие
И такие молвил речи:
«Я вспахал с змеями поле,
Взбороздил страну ехидны,
Я связал в Манале волка,
Мною взят медведь в Туони.
Вот теперь пришел со щукой,
С тем пловцом проворным, жирным,
Из потока царства мертвых,
Из глубоких вод Маналы:
Так отдашь ли ты мне дочку,
Ты поручишь ли мне деву?»

Но хозяйка на Похьоле
Молвит: «Все ж ты дурно сделал,
Что ей голову отрезал,
Распорол., у щуки брюхо,
Что порвал ты грудь у рыбы,
Что попробовал ты мяса».

Сам кователь Ильмаринен
Дал в ответ слова такие:
«Не бывает без ущерба
И из лучших мест добыча,
Я же взял ее в Манале,
Из реки Туони вынес.
Ну теперь готова ль дева,
Та, которой ожидал я?»

И хозяйка на Похьоле
Говорит слова такие:
«Да, теперь готова дева,
Та, которой ожидал ты.
Эту утку дорогую,
Птичку нежную, вручаю
Ильмаринену: пусть будет
Милой спутницею в жизни,
Будет дней твоих подругой,
Будет курочкой любимой».

На земле сидел там мальчик
И запел с земли ребенок:
«Показалась здесь в покоях,
Прибыла в палаты птица,
Прилетел орел с востока,
Через воздух мчится ястреб:
Он одним крылом по тучам,
А другим в волнах влачится;
Он хвостом потоки режет,
Головой уперся в небо;
Он кругом себя все смотрит,
Полетит, недвижно станет,
И летит в мужей палаты,
И кричит огромным клювом;
Но там кровля из железа:
Он проникнуть внутрь не может.


Он кругом себя посмотрит,
Полетит, недвижно станет,
И летит в палаты женщин,
И кричит огромным клювом;
Но из меди кровля женщин:
Он проникнуть внутрь не может.


Он кругом себя посмотрит,
Полетит, недвижно станет,
И летит в палаты к девам,
И кричит огромным клювом;
Полотняная там кровля:
К ним он может внутрь проникнуть.

К дымовой трубе летит он,
Опускается на крышу,
У окошка рвет он доску,
На окне палат садится,
На стене, зеленоперый,
Сел, стоперый, он на бревнах.

Он кудрявую там видит,
Ту с косой прекрасной деву,
Что всех девушек получше,
Что прекрасней всех кудрявых,
Что милей из всех нарядных,
Всех украшенных цветами.

Уж берет орел когтями,
Ястреб-птица уж хватает
Деву, лучшую из многих,
Ту милейшую из уток,
Что всех легче и нежнее,
Всех быстрее и белее;
Деву взял орел воздушный,
И царапает уж коготь
Ту, что держится так прямо,
Ту, чье тело всех прекрасней;
Взял ее на хвост пернатый,
Хвост, покрытый нежным пухом».

И хозяйка на Похьоле
Говорит слова такие:
«Ты узнал откуда, милый,
Слышал, яблочко златое,
Что здесь выросла та дева,
Лен головки девы веет?
Иль сребро блистало девы,
Или золото девицы,
Иль от нас сияло солнце
И блистал отсюда месяц?»

Говорит с земли малютка,
Зашумел отросток юный:
«Вот счастливец как проведал,
Как нашел себе дорогу
К дому славной той девицы,
Ко двору прекрасной девы:
Об отце ее узнал он,
Что корабль большой он выслал;
А об матери получше,
Что печет крутые хлебы,
Хлеб пшеничный славно месит
И гостей им угощает.


Вот как выведал счастливец,
Как он издали проведал,
Что уж выросла девица,
Что девица стала выше:
Он на двор однажды вышел,
К кладовой пошел поближе.
Это было рано утром,
Только зорька занималась.
Вся в клоках крутилась сажа,
Дым густой бежал клубами
С дома, где жила девица,
Со двора той девы стройной.
Там сама молола дева,
Терла брусьями о жернов,
Пели брусья, как кукушки,
Дырья сбоку, точно утки,
Как сверчок, звучало сито,
Сами камни, точно жемчуг.

Он отправился в другой раз
И пошел по краю поля;
На лугу была девица,
По цветочной шла поляне,
Красным красила котельчик,
Краску желтую варила.

В третий раз опять пошел он
Под окно прекрасной девы:
Слышит — дева ткет прилежно,
Слышит — движется там бердо,
Челночок скользит веселый,
Как по камням горностайка;
Слышит стук зубцов у берда,
Точно дятлы на деревьях;
Слышит: там навой все ходит,
Точно белочка на ветках».

Тут хозяйка на Похьоле
Говорит слова такие:
«Видишь, милая девица!
Я ль тебе не говорила:
Не ходи ты петь у сосен,
Ты не пой на дне долины,
Не сгибайся так затылком,
Не кажи руки уж очень,
Ни волненья юной груди,
Не хвались ты стройным станом.

Всю я осень говорила,
Лето целое твердила,
Говорила в эту весну,
При втором посеве хлеба:
Мы такой построим домик,
Чтоб не видно было в окна,
Как работает девица,
У станка сидит прилежно;
Не слыхали б суомийцы,
Женихи со всей Суоми».

На земле промолвил мальчик,
Тот ребенок двухнедельный:
«В доме можно спрятать лошадь,
Жеребца с хвостом хорошим,
Но кудрявую девицу
Ни в каком не спрячешь доме,
Хоть построй из камня замок
В середине самой моря,
И держи ты там девицу,
Эту курочку младую;
Не укроется девица,
Так не вырастет большая,
Чтоб жених к ней не явился,
И жених и сват найдется,
Все они в высоких шлемах,
Сталью кованы их кони».

Тут-то старый Вейнемейнен
Головой поник, угрюмый,
Собрался домой в дорогу,
Говорит слова такие:
«Горе дряхлому мне мужу:
Я того и не заметил,
Что ведь сватать надо раньше,
В молодых летах жениться.
Только мрачный по природе
Ропщет, в юности женившись,
Что он рано обзавелся
И детьми, и всем хозяйством».
Не позволил Вейнемейнен,
Запретил Сувантолайнен
Старцу свататься седому,
Женихом быть юной девы,
Запретил он плыть с упрямством,
Чтоб за спорной девой ехать,
Чтобы свататься к девице,
Если есть соперник юный.

суомийцы-финны