эпос калевала руна 18

Карело-Финский эпос Калевала Руна 18

вейнемейнен и ильмаринен сватаются в похьоле

Старый, верный Вейнемеинен
Пораздумал и размыслил:
«Привести пойти девицу,
Деву с славною косою,
Из Похьолы вечно мрачной,
Из туманной Сариолы,
Дочку славную Похьолы,
В дальнем севере невесту».

Красной краской красит лодку,
Синюю приделал крышу,
Золотом нос покрывает,
Серебром его украсил,
И потом прекрасным утром,
Рано, только день начался,
Оттолкнул он лодку в воду,
На теченье челн дощатый,
От катков, коры лишенных,
От еловых бревен круглых.

Мачты крепкие поставил,
Натянул он парус красный,
Прикрепил он парус синий,
Сам в ладью тогда он сходит,
В этот новенький кораблик,
Чтобы править им по морю,
Бороздить по голубому.

Говорит слова такие
И такие молвит речи:
«Ты сойди на лодку, вышний,
На корабль ты, милосердный,
В помощь слабому герою,
Мужу малому в подспорье,
На пространстве вод широких,
По открытому теченью.


Ты качай челнок мой, ветер,
Ты гони, волна, кораблик,
Чтобы мне не трогать весел
И не бить бы ими воду
На хребте широком моря,
По открытому теченью».

С добрым именем Анникки ,
Дочка сумерек и ночи,
Прежде дня уже проснулась,
Рано утром пробудилась
И белье уж колотила,
Платы чисто вымывала
На конце моста, на красном,
На широком переходе,
На мысочке средь тумана,
Там, на мглистом островочке.

Вот вокруг она взглянула,
В далеко простертый воздух,
Посмотрела кверху в небо,
С берегов взглянула в море:
В высоте блестело солнце,
А внизу сверкали волны.


Взоры бросила на море,
Повернулась прямо к солнцу:
В устье Суоми потока,
В излиянье речки Вейно,
Что-то на море чернеет,
Что-то синее на волнах.

Говорит слова такие
И такие молвит речи:
«Что там черное на море,
Что там синее на волнах?
Ты, быть может, стадо уток
Иль гусиное ты стадо?
Так лети себе, поднявшись,
В высоту туда, на небо.

Или ты утес лососий,
Иль, быть может, рыбья стая?
Так спустись и плавай глубже,
Уходи ты в глубь потоков.

Или ты подводный камень,
Или просто ветка в волнах?
Пусть тебя укроют волны,
Пусть вода тебя покроет».

Но челнок плывет все дальше,
Едет парусный кораблик,
Мимо мглистого мысочка,
Мимо острова в тумане.

С добрым именем Анникки
Уж кораблик увидала,
Видит близко челн дощатый,
Говорит слова такие:
«Ты не братнин ли кораблик,
Не челнок ли ты отцовский?
Поезжай в родную землю,
Поверни в страну родную,
Носом стань на эту пристань,
А рулем к каткам чужбины.
Если ж ты челнок с чужбины,
То плыви отсюда дальше,
Носом стань к каткам чужбины,
А рулем на эту пристань».

Но не с родины челнок был,
Не был он с чужбины дальней:
Подплывал то Вейнемейнен,
То челнок певца подъехал.
Очень близко подъезжает,
В разговор вступает старец,
Слово даст, берет другое,
Чтоб сказать получше третье.

С добрым именем Анникки,
Дочка сумерек и ночи,
Обратившись к лодке, молвит:
«Ты куда же, Вейнемейнен,
Ты куда, друг моря, едешь.
Красота страны, стремишься?»

Отвечает Вейнемейнен,
Молвит с лодки старец деве:
«На лососей я поехал,
Где икру лососка мечет,
Там, в реке Туони черной,
В глубине меж камышами».

С добрым именем Анникки
Говорит слова такие;
«Хоть не лгал бы ты так явно!
Разве рыба нынче мечет?
Выезжал отец мой прежде,
Часто ездил седовласый,
Чтоб ловить в потоках семгу,
Привозить домой пеструшек,
И лежали сети в лодке,
Невода в челне бывали,
У сетей веревок много,
По бокам шесты у сети,
На скамьях багры лежали,
У руля большие палки.
Ты куда же, Вейнемейнен,
Едешь ты, Увантолайнен?»

Молвит старый Вейнемейнен:
«Я гусей ловить поехал,
Там, где пестрые играют,
Чтобы птиц ловить слюнявых,
На Саксонском том проливе,
По открытому теченью».

С добрым именем Анникки
Говорит слова такие:
«Знаю тех, кто правду молвит,
И лгуна всегда открою:
Выезжал отец мой прежде,
Часто ездил, седовласый,
Чтоб гусей ловить в проливе,
Убивать там красноносых.
Лук его бывал прилажен,
Он натягивал тетивку,
На цепи собаки были
И привязаны у лука,
Псы по берегу бежали,
Брехуны по острым камням.
Молви правду, Вейнемейнен,
Ты куда свой путь направил?»

Молвит старый Вейнемейнен:
«Ну, а если я поехал
К шуму страшному сраженья,
Где все головы похожи,
Где колени в красных пятнах,
Кровью выкрашена голень?»

Так ответила Анникки
В оловянных украшеньях:
«Знаю, как идут на битву,
Уходил отец мой раньше
В тот великий шум сраженья,
Где все головы похожи:
Сто мужей садились к веслам,
С ними тысячи стояли,
По краям висели луки,
По скамьям щиты висели.
Ты скажи-ка лучше правду,
Ты скажи, не прилыгая:
Ты куда, о Вейнемейнен,
Правишь ты, Сувантолайнен?»

Молвит старый Вейнемейнен,
Говорит слова такие:
«Ты сойди на лодку, дева,
Ты войди в челнок, девица,
Вот тогда скажу я правду,
И скажу, не прилыгая».

Отвечает так Анникки
В оловянных украшеньях:
«Ветер пусть сойдет на лодку,
В твой челнок пусть сядет буря!
Поверну твою я лодку,
Опрокину вместе с бортом,
Если правды не услышу,
Для чего ты в лодке едешь,
Не услышу правды ясно,
И ты ложь свою окончишь».

Молвит старый Вейнемейнен,
Говорит слова такие:
«Ну, скажу я правду ясно,
Я полгал тебе немножко:
Я иду, чтоб взять девицу,
Получить младую деву
Из Похьолы вечно мрачной,
Из туманной Сариолы,
Из жилища людоедов,
Где героев топят в море».

С добрым именем Анникки,
Дочка сумерек и ночи,
Услыхавши эту правду,
Безо лжи, одну лишь правду,
Уж платков не выбивала,
Платье больше не стирала
На широком переходе,
На краю моста, на красном,
И рукой схватила платье,
Кулаком узлы схватила
И пошла оттуда скоро,
Быстрым бегом поспешает,
К кузнецу пришла в жилище,
Подошла сама к горнилу.

Там работал Ильмаринен,
Вековечный тот кователь,
Делал лавку из железа,
Серебром ее украсил;
С руку копоть на макушке,
С сажень уголья на шее.

Подошла к дверям Анникки,
Говорит слова такие:
«Брат-кузнец мой, Ильмаринен,
Вековечный ты кователь!
Челночок мне, братец, выкуй,
Выкуй мне получше кольца,
Выкуй две иль три сережки,
Пять иль шесть мне подпоясок,
Я за то скажу всю правду,
Безо лжи скажу, серьезно».

Молвит мастер Ильмаринен:
«Принесешь вестей хороших —
Челночок тебе скую я,
Накую колец хороших,
И на грудь скую я крестик,
Головной убор прекрасный.
Принесешь дурные вести —
Поломаю украшенья
И с тебя в огонь их брошу,
Брошу их в мое горнило».

С добрым именем Анникки
Говорит слова такие:
«О кователь Ильмаринен!
Ты желаешь ведь взять деву,
Ту, с которой обручился,
Хочешь взять ее в супруги?

Ты куешь лишь беспрерывно
И стучишь здесь постоянно,
Летом ты куешь подковы,
А зимой для них железо,
По ночам ты строишь сани,
Днем для них бока ты строишь,
Чтобы ехать за невестой,
Чтоб отправиться в Похьолу.
Между тем туда уж едет,
Кто хитрей тебя и ловче,
И возьмет, что заслужил ты,
Увезет, что так любил ты,
И на что смотрел два года,
Да просватался три года.

Спешно едет Вейнемейнен
По волнам на синем море,
У руля из меди сидя,
На корме с златой резьбою,
В вечно мрачную Похьолу,
К той туманной Сариоле».

Кузнецу настало горе,
Муж железа стал печален,
Из руки клещи упали,
Молоток из рук валится.

Молвил сильный Ильмаринен:
«Ты, сестра моя Анникки,
Челночок тебе скую я,
Накую колец хороших,
Две ли, три скую сережки,
Пять ли. шесть ли подпоясок.
Баню сладкую нагрей мне,
Надыми в медовой бане,
Положи потоньше плахи,
Нащепи помельче щепок
Да подсыпь золы немного,
Щелочку прибавь немножко,
Чтоб им голову мне вымыть,
Тело щелоком очистить
От углей еще осенних
И от старой зимней гари».

С добрым именем Анникки
Хорошо нагрела баню.
Жжет упавшие деревья
И что молнией разбиты;
Набрала в реке каменьев,
Полила их — пар поднялся
От воды, в ключе добытой,
В роднике, покрытом пеной.

Нарвала в кусточках веток,
В роще веточек хороших,
Парит полный медом веник
На конце медовом камня,
Из мозгов и простокваши
Мыло мягкое готовит,
Мыло, чтоб оно смывало,
Чтобы пенилось, сверкало,
Чтоб жених все тело вымыл,
Чтобы голову очистил.

Сам кузнец тот, Ильмаринен,
Вековечный тот кователь,
Наковал, что ей хотелось,
Головной убор украсил,
Между тем как дева в бане
О мытье его старалась.
Положил ей в руки вещи,
А она ему сказала:
«Я уж баню истопила,
Паровой чулан нагрела,
Уж попарила я веник,
Помахала там ветвями.
Мойся в бане этой вдосталь,
Лей там воду, сколько хочешь,
Чтоб, как лен, глава белела,
Чтоб глаза, как снег, блестели».

И кователь Ильмаринен
Сам пошел в той бане мыться,
Там он вдоволь накупался,
Добела все тело вытер,
И глаза его блестели,
И височки разгорелись,
Как яйцо, белела шея,
И все тело заблистало.
Вышел в горницу из бани,
Там его едва узнали:
Так прекрасны были щеки,
Так румяна их поверхность.

Говорит слова такие:
«Ты, сестра моя Анникки,
Дай ты мне получше платье,
Полотняную рубашку,
Чтоб украсить лучше тело,
К сватовству чтоб быть готовым».

С добрым именем Анникки
Принесла ему рубашку,
Чтоб облечь сухие члены,
Голое покрыть бы тело;
Сотканные шаровары,
Те, что мать родная сшила,
Чтоб надел он их на бедра,
Где костей нельзя заметить.
Вносит мягкие чулочки,
Что когда-то мать связала,
Чтоб покрыть у брата голень,
Чтоб ему закутать икры;
Башмаки как раз по мерке,
Сапоги, что сам купил он,
Чтоб покрыть концы чулочков,
Что когда-то мать связала;
Голубую дает куртку,
Снизу куртка в цвет печенки,
Чтоб надеть поверх рубашки,
Из чистейшего льна тканной;
И кафтан суконный плотный,
С четверной кафтан обшивкой,
На ту куртку голубую,
На новейшую из новых;
Шубу с тысячею петель,
С целой сотней украшений,
На кафтан суконный, плотный,
Но сукном обшитый тонким;
Подает на чресла пояс,
Золотом обильно шитый,
Что родная вышивала,
Бывши в девушках, соткала;
Вносит пестрые перчатки,
С золотым перчатки кантом,
Что готовили лапландцы
Для руки прекрасной формы;
На его златые кудри
Принесла большую шапку,
Что отец купил когда-то,
К сватовству еще готовясь.

Ильмаринен тот, кователь,
Уж готов совсем, оделся,
На него уж платье влезло,
И слуге тогда он молвит:
«Запряги мне жеребенка
В разукрашенные сани,
Чтоб я мог на них поехать,
Чтоб отправился в Похьолу».

Так служитель отвечает:
«Шесть коней у нас в конюшне,
Лошадей, овес едящих,
Так какую ж запрягу я?»

Отвечает Ильмаринен:
«Жеребца возьми получше,
Запряги мне жеребенка,
Там буланого в оглобли;
Посади и шесть кукушек,
Семь из птиц голубоватых.
На дуге чтоб поместились
И в ремнях ярма звучали:
Пусть любуются девицы,
Пусть нарядным будет радость.
Принеси мне мех медвежий,
Чтоб на нем я мог усесться;
Принеси тюленью шкуру,
Чтоб покрыть мне ею сани».

И запряг слуга усердный,
Что за жалованье служит,
Жеребенка быстро в сани,
Там буланого в оглобли.
Шесть кукушек размещает,
Птичек семь голубоватых,
Чтоб звучать им под дугою,
Чтоб в ремнях ярма чирикать.
Он приносит мех медвежий,
Чтоб мог сесть на нем хозяин,
Он принес тюленью шкуру.
Чтоб на сани сделать полость.

Сам кузнец тот, Ильмаринен,
Вековечный тот кователь,
Укко вышнему взмолился,
Так гремящего он просит:
«Свежий снег пошли мне, Укко,
Хлопья мягкие из неба,
Чтоб по ним скользили сани,
Чтоб по снегу зашуршали!»
Свежий снег бросает Укко,
Хлопья мягкие из неба,
Стебли трав покрыл он снегом
И накрыл верхушки ягод.

Сам кователь Ильмаринен
Сел на сани из железа,
Говорит слова такие
И такие молвит речи:
«При вожжах пусть счастье будет,
Бог моим саням охрана;
Не порвет мне счастье вожжи,
Бог саней мне не сломает».

Захватил рукою вожжи,
А другою кнутовище,
Он коня кнутом ударил,
Говорит слова такие:
«Ну, беги ты, белолобый,
Мчися ты, с льняною гривой».


Скачет, мчится конь дорогой,
По песчаному прибрежью,
У медового залива,
Меж холмов, ольхой поросших,
Едет берегом он шумно,
По хрящу прибрежья гонит,
И песок в глаза несется,
Плещет в грудь вода морская.

Гонит день, другой он гонит,
Третий день он гонит также
Наконец, уже на третий,
Вейнемейнена догнал он.
Говорит слова такие
И такие молвит речи:
«О ты, старый Вейнемейнен,
Сговоримся-ка с тобою,
Чтоб когда мы будем сватать
Эту спорную девицу,
Не пошла б она насильно,
Но пошла свободно к мужу».

Молвит старый Вейнемейнен:
«Соглашаюсь я охотно
Не возьму девицы силой,
Против воли брать не стану,
Чтоб она тому досталась,
С кем она пойти согласна;
Я вражды питать не буду
И иметь не буду злобы».

Едут дальше по дороге,
По своей дороге каждый,
И шумит по брегу лодка,
Скачет конь, земля трясется.

Мало времени проходит,
Протекло едва мгновенье,
Вот залаяла собака,
Пес дворовый громко брешет
На Похьоле вечно мрачной,
На туманной Сариоле.
Вот ворчит сначала тише
И рычит собака реже,
На окрайне пашни сидя,
По земле хвостом махая.

И хозяин на Похьоле
Молвит: «Дочка, посмотри-ка:
Серый пес там что-то лает,
Воет битый, вислоухий».

Отвечает дочь разумно:
«У меня и так есть дело:
Хлев убрать, смотреть за стадом
Да вертеть тяжелый жернов,
Чтоб муку смолоть помягче,
Пропустить муку чрез сито.
Трудно жерновом работать,
И на это-то сил мало».

Тихо лает пес лохматый,
Все ворчит он редко, злобно,
И хозяин на Похьоле
Говорит: «Пойди, старуха:
Серый пес все что-то лает,
Воет битый, подворотный».

Но ему старуха молвит:
«Никакой мне нет охоты,
Впору мне с хозяйством сладить:
Хлопочу я об обеде,
Хлеб большой сготовить нужно,
Замесить покруче тесто.
Хлеб велик, возня с мукою,
И на это-то сил мало».

Молвил севера хозяин:
«Вечно бабы торопливы,
Вечно девушки с работой:
То пожарятся у печки,
То растянутся в постели,
Ты, сынок, пойди, послушай».

Но молодчик отвечает:
«Нет мне времени там слушать:
Наточить топор мне нужно,
Расколоть им пень огромный,
Кучу дров для топки сделать,
Наколоть поленьев тонких.
Толсты бревна, тонки плахи,
И на это-то сил мало».

А все лает пес дворовый,
Все ворчит собака замка,
Страшный пес рычит со злобой,
Сторож острова не стихнет,
На краю поляны сидя
И хвостом своим махая.

Молвил Похьолы хозяин:
«Не напрасно лает серый,
Не рычит он без причины,
Не ворчал бы он на сосны».

Сам пошел он поразведать.
За черту двора выходит,
На последний край поляны,
Позади своих посевов.

Посмотрел собаке в морду,
Видит: морда повернулась
На хребет холмов бурливых,
На вершины гор ольховых;
Тут всю правду он увидел,
Отчего так серый лаял,
На земле из всех псов лучший,
И вертел хвостом мохнатым:
Паруса у лодки красной
На заливе Лемпо веют,
Едут убранные сани
У медового залива.

Сам хозяин на Похьоле
Входит в горницу поспешно,
Быстро в доме появился,
Говорит слова такие:
«К нам уж прибыли чужие
По хребту морей шумящих,
И подъехали к нам сани
У медового залива,
С парусами едет лодка
По хребту залива Лемпо».

Но хозяйка на Похьоле
Молвит: «Как же мы узнаем,
С чем к нам прибыли чужие?
Дочка, милая малютка,
Положи в огонь рябину,
Подожги красу деревьев,
Если кровь польет из древа,
То идут на нас войною;
Если ж вытечет водица,
То останемся мы с миром».

Дева стройная Похьолы,
Эта скромная девица,
На огонь кладет рябину,
Подожгла красу деревьев.
Не течет ни кровь оттуда
И не чистая водица:
Видит — мед течет оттуда,
Сладкий сот там показался.

Из угла Суовакко молвит.
Молвит старая с постели:
«Если мед течет из древа,
Сладкий сот оттуда каплет,
Это значит — будут гости,
Женихи толпой большою».

Вышла севера хозяйка,
Вместе с матерью и дочка,
По двору шагали быстро,
Со двора пошли наружу.
Посмотрели вдаль оттуда,
Повернули взоры к солнцу,
Увидали, что подходит
Близко парусный кораблик
Из досок, из целой сотни,
По заливу Лемпо едет;
Серовата лодка снизу,
Красновата в верхней части.
У руля сидит там сильный,
Муж сидит у медных весел.
Видят, скачет жеребенок,
Сани красные скользят там,
Пестро убранные едут
У медового залива;
На дуге там шесть кукушек,
И поют златые птицы,
Птичек семь голубоватых
Там в ремнях ярма распелись.
Гордый муж сидит на санках
И в руках он держит вожжи.

Тут хозяйка на Похьоле
Говорит слова такие:
«Замуж хочешь ли ты выйти,
Если сватать эти едут,
Чтоб подругою быть мужу
И быть курочкой любимой?

Тот, который едет в лодке,
В челноке стремится красном,
По сю сторону залива —
Это старый Вейнемейнен.
Он на дне везет запасы
И сокровища на лодке.

Тот, который едет сушей,
Там скользит на санках пестрых
У медового залива,
То — кователь Ильмаринен,
И с пустыми он руками,
В санках — только обещанья.

Как войдут они в покои.
Принеси ты в кружке меду,
В кружечке с двумя ушками,
И тому подай ты кружку,
За кого идти согласна.
Вейнемейнену подай ты,
Что везет именье в лодке,
В челноке везет богатства».

Дочь прекрасная Похьолы
Говорит в ответ ей слово:
«Мать, ведь ты меня носила,
Ты, драгая, воспитала!
Я не выберу богатства,
Ни с сокровищами мужа.
Муж мой должен быть красивым,
И лицом красив, и телом.
Никогда и не бывало,
Чтоб девицу продавали.
Без сокровища пойду я
К Ильмаринену младому,
Что нам выковал здесь Сампо,
Крышку пеструю украсил».

Молвит севера хозяйка:
«Явно глупый ты ягненок!
Ильмаринена берешь ты,
Чтоб стирать ему рубашки,
Очищать бы лоб от пота,
С головы смывать бы сажу».

Так ответила ей дочка,
Говорит слова такие:
«Вейнемейнену не буду,
Старцу слабому, охраной:
Очень трудно с ним мне будет,
Скучно будет с этим старым».

Скоро прибыл Вейнемейнен,
Он достиг до цели раньше,
Лодку красную он ставит,
Темный челн свой помещает
На катки, что из железа,
На катки, где много меди.
Сам отправился в покои,
Быстро входит в дом старухи,
И промолвил, на пол ставши,
Перед дверью у порога,
Говорит слова такие
И такие молвит речи
«Хочешь, дева, быть моею,
На всю жизнь моей супругой,
Дни мои делить со мною,
Быть мне курочкой любимом?»

Тотчас северная дева
Скоро старцу отвечает:
«А ты выстроил мне лодку,
Челн большой ты мне построил
Из обломков веретенца,
Из кусков моем катушки?»

Молвил старый Вемнемемнен,
Говорит слова такие:
«Лодку славную я сделал,
Сколотил я челн мой крепко,
Чтоб выдерживал он ветер,
Чтоб держался в непогоду;
Если он пойдет на волны,
Заскользит по глади моря,
Как пузырь, чтоб он поднялся,
Чтоб качался, как цветочек,
В шири северных потоков,
На волнах, покрытых пеной».

Дочь прекрасная Похьолы
Так ответила на это:
«Не хочу я мужа с моря,
Что всегда живет на волнах:
Ум его уносят бури,
По мозгам его бьют ветры.
Не могу с тобой идти я
И себя связать с тобою,
Чтоб быть спутницею в жизни,
Старцу курочкой любимой,
Для спанья готовить место,
Класть под голову подушку».

Анникки-сестра Ильмаринена
Суоми-Финляндия
Саксонском-Немецком